Помню, как вскоре после нашего знакомства мы с Эммой сидели в её домике на дереве. Она ела клубнику и смотрела в окно.

— Ты бы полетел в открытый космос? — спросила она.

— Нет, — ответил я, проследив за её взглядом.

Эмма нахмурилась, словно разочаровавшись:

— Почему?

Я взял клубнику из тарелки, стоявшей перед ней.

— Потому что это страшно.

— Почему?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Он такой огромный и тёмный.

— Я так не думаю, — покачала головой Эмма, постукивая ногами по половицам, не в силах усидеть на месте. — Мне кажется, было бы здорово увидеть, как Земля выглядит оттуда.

— Ты совсем ничего не боишься? — спросил я.

— Все чего-то боятся, — вздохнула она.

Мне было трудно поверить ей, ведь, судя по тому, что я видел, Эмма была бесстрашной. Она не боялась ни жуков, ни темноты. Ей, казалось, было всё равно, находится она на высоте или в замкнутом пространстве.

Я восхищался ею.

— А чего боишься ты? — поинтересовался я.

Эмма наклонила голову набок и заглянула в мои глаза. Взгляд у неё был застенчивый, к чему я не привык. Словно я заглянул в её самые сокровенные мысли, которые она хранила в тайне.

— Быть одной, — прошептала она.

Я не ожидал такого ответа, ведь одиночество не казалось мне чем-то страшным. Я думал, что её должно пугать что-то действительно ужасное.

— Что в этом страшного? — усмехнулся я.

Эмма почесала голову, снова уставившись в окно:

— Одинокие люди — самые грустные из всех, кого я знаю.

Её улыбка слегка поблекла, и мне стало интересно, о чём она задумалась. Было ли ей когда-нибудь одиноко?

Я не мог представить, чтобы кто-то захотел оставить Эмму одну. Она была такой притягательной. С момента нашей встречи мне постоянно хотелось находиться рядом с ней, и при любой возможности я тайком пробирался к ней через соседний двор.

— Тебе не о чем беспокоиться, — заверил я, кладя голову на её плечо и желая, чтобы ей стало легче.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Я не позволю тебе быть одинокой.

Эмма прислонила голову к моей и тихо спросила:

— Обещаешь?

— Клянусь всем сердцем.

В то время я думал, что одиночество — это не страшно. Его можно контролировать. Можно предотвратить. Как же я ошибался.

Теперь, когда Эммы больше нет, я знаю, что одиночество — самая мучительная форма пытки. Оно наводит ужас, разрывает душу на части. Это печаль, которая разъедает тебя изнутри.

Хотя ещё больнее осознавать, что я не сдержал своего обещания и позволил ей страдать от одиночества. Я позволил ей оттолкнуть меня тогда, когда она больше всего во мне нуждалась.

По ночам я лежу без сна, и на глаза наворачиваются слёзы. В комнате холодно, кровать жёсткая. Я плохо сплю уже больше года, а теперь стало только хуже. Я столько плакал, что онемел, и у меня саднит горло.

Эмма не должна была умереть. Она должна была найти свою сестру и снова стать счастливой. Это всё, чего я хотел.

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её лежащей на асфальте, и мне становится трудно дышать.

Я должен злиться на неё за то, что она выпрыгнула из машины Сэма, но не злюсь. Я виню себя за то, что велел ей изучить информацию про мост, когда она была эмоционально не готова к этому. Я должен был помочь ей…

Мост.

Я резко сажусь, когда мне в голову приходит новая мысль: Эмма — не единственная, кто может прыгнуть.

***

— Я этого не совершал, — твержу я.

Напротив меня, сложив руки перед собой, сидит мой адвокат в безупречном чёрном костюме и синем галстуке.

— Вы признали себя виновным, — настаивает он.

— Но они нашли тело Мэллори. Я никак не мог совершить это, — возражаю я.

Я слышал новости. Все слышали. Тело было обнаружено за год до того, как Мэллори спрыгнула с моста, но ДНК-тест подтвердил, что это она.

— Вы же понимаете, насколько необычно ваше дело, верно? Все работают сверхурочно, чтобы понять правду.

— Меня даже не было в городе, когда нашли её тело, — разве этого недостаточно, чтобы меня выпустили отсюда?

Адвокат чешет затылок:

— Проблема в том, что вы признали вину, а отмена обвинительного приговора не происходит в одночасье. Есть определённый процесс, и иногда он затягивается, даже если вы не совершали преступления.

— Просто скажите, что мне нужно сделать, чтобы выбраться отсюда, и я всё выполню, — умоляю я.

Моя единственная надежда находится за пределами этих стен. Моё пребывание здесь — результат спасения Эммы в первый раз, но теперь мой единственный шанс спасти её — это выйти на свободу. Я должен закончить то, что она начала. Я должен прыгнуть.