Первый день дома кажется странным. Папа не желает оставлять меня одну, но и не знает, что сказать. Вместо этого мы неловко сидим на диване под фоновый шум телевизора, хотя, думаю, никто из нас его не смотрит.

Мы оба в ступоре. Я боюсь случайно сказать то, из-за чего меня снова отправят в больницу, а он, похоже, боится ляпнуть что-то такое, что заставит меня снова «сбежать».

Я бы позволила нам наслаждаться этим фальшивым покоем, но не могу справиться с потоком вопросов в голове. Постоянно думаю о том, как сильно Мэллори нуждалась во мне, а я этого не замечала. Затем мои мысли переключаются на то, что папа знал о том, что она списывала, но не сказал мне. Как он мог утаить что-то настолько важное?

— Почему ты не сказал мне, что Мэллори списывала в школе? — спрашиваю я.

Папа бросает на меня взгляд, приподнимая брови:

— Откуда ты знаешь об этом?

— Просто знаю.

Он наклоняется вперёд, опуская лицо в ладони:

— Я не хотел, чтобы её запомнили такой.

— Но она…

— Сейчас это неважно, — отрезает папа и снова меняет позу. — Твоя сестра была хорошим человеком.

Но это важно! Она прыгнула с моста из-за этого!

— Ты это ей сказал, когда узнал? — почти кричу я на папу. Он не может посмотреть на меня, его глаза наполняются слезами. — Что ты ей сказал, папа?

Он глубоко вздыхает:

— Я сказал, что разочарован в ней.

Я прикусываю губу, потому что устала плакать, но это мало помогает. Изменился бы тот день, если бы он сказал что-то другое? Сидела бы она сейчас между нами?

Гнев закипает у меня внутри: впервые с тех пор, как я потеряла Мэллори, я злюсь не на себя и Майлза. Папа мог бы изменить исход. Я знаю, что не должна злиться на него, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты ведь понимаешь, почему она это делала, да?

На папином лице появляется озадаченность, он качает головой.

— Мэллори была «твоим маленьким гением», — выплёвываю я слова, вытирая щёки и глядя ему прямо в глаза, — поэтому она должна была быть идеальной.

Не знаю, чего я пытаюсь добиться. Это ведь не изменит прошлое. Я не только причиняю папе ещё больше боли, но и сама страдаю.

Мне физически плохо от того, что я видела, как моя сестра пыталась покончить с собой, но не могу ни с кем поговорить об этом. Всё это копится внутри меня, как пар под давлением, и я не знаю, как долго ещё смогу терпеть.

Лучше бы мне не знать правды. Было бы легче.

Папа больше ничего не говорит. Через несколько минут он встаёт, идёт в свою комнату и закрывает дверь. Я только что сломала его и не могу не задаться вопросом: выйдет ли он из этой комнаты или снова оставит меня одну на долгие месяцы?

Я обнимаю колени, и чувство вины за то, что причинила боль папе, тут же сдавливает грудь. Комната кажется огромной и пустой, а я чувствую себя пылинкой.

Возможно, отталкивать людей — это всё, на что я способна.

Я с трудом поднимаюсь с дивана и иду наверх, замедляя шаг у двери в комнату Мэллори. Толкаю её и вижу, что внутри всё так же, как и год назад. Её рюкзак стоит у кровати, и я всё ещё могу представить записку — аккуратно сложенный лист бумаги в центре покрывала.

Я подхожу ближе к кровати сестры, и ложусь на неё, беру одну из подушек, которая каким-то образом до сих пор пахнет Мэллори, и плачу в неё, пока не засыпаю.

***

— Эмма? — зовёт меня миссис Майерс.

Я с трудом поднимаю веки.

Она сидит на кровати рядом со мной и гладит меня по спине:

— Здравствуй, дорогая.

Я приподнимаюсь на локте, моргаю, пока комната не обретает чёткость:

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Твой папа ушёл на работу и попросил меня побыть с тобой сегодня.

Значит, прошлой ночью я не сломала его окончательно. Он всё ещё держится.

— Я приготовила завтрак.

Миссис Майерс встаёт и раздвигает шторы, впуская больше света. Комната наполняется им, но свет холодный, отчего всё вокруг кажется серым.

— Почему бы тебе не переодеться и не спуститься вниз?

Мне хочется снова зарыться в простыни, но оставаться в комнате Мэллори и портить её постель кажется неправильным.

Когда миссис Майерс выходит, я встаю и старательно расправляю покрывало, пытаясь избавиться от каждой складочки — можно подумать, Мэллори вот-вот войдёт и отругает меня за то, что я трогаю её вещи. Часть меня хочет оставить всё как есть, чтобы разозлить сестру и заставить вернуться, но я понимаю, что это не сработает, только заставит меня чувствовать себя ещё хуже. Поэтому возвращаю подушку на место, как она лежала накануне вечером, и расправляю покрывало, чтобы оно равномерно свисало со всех краёв кровати.

Я переодеваюсь и чищу зубы, а по дому уже разносится сладкий аромат. Когда я спускаюсь на кухню, миссис Майерс уже накрыла стол — на одного — и мне снова хочется расплакаться.

— Я испекла булочки с корицей, — улыбается соседка, подходя ближе, обнимая меня за плечи и подводя к столу. — Вот, садись.

Когда я ни к чему не протягиваю руку, она сама накладывает мне еду. Вынимает самую большую булочку из формы и кладёт её на мою тарелку:

— Я вспомнила, как тебе понравились эти булочки в прошлый раз, и решила, что это будет идеальный завтрак.

Я смотрю на булочку, и у меня дрожат губы. Мэллори тоже их обожала. Я вспоминаю, какой широкой была её улыбка, когда она откусывала первый кусочек.

Мне не следует наслаждаться чем-то таким особенным без неё, но я должна съесть это из-за того, как миссис Майерс на меня смотрит. В её глазах столько надежды, словно эта булочка с корицей способна исправить всё, что пошло не так в моей жизни.

Я откусываю. Сладкое масло тает на языке, но всё не то. Я не могу получить удовольствие от еды, и слеза скатывается по щеке.

— Ох, милая, — миссис Майерс притягивает меня к себе и обнимает. — Всё будет хорошо.

— Я просто так сильно скучаю по Мэллори, — всхлипываю я.

Она поглаживает меня по спине:

— Годовщины всегда самые тяжёлые.

Ей меня не понять. Я расстроена не потому, что прошёл год с тех пор, как я потеряла её. Я расстроена, потому что прошло всего несколько дней. Это свежая рана. Я потеряла Мэллори не один раз, как все остальные. Я потеряла её дважды. Пока у всех был год, чтобы смириться с её потерей, я начинаю всё сначала — на этот раз тяжелее, потому что мне известна правда.

Миссис Майерс берёт мою руку и сжимает её, но это только заставляет меня плакать ещё сильнее. Это безобразный плач: из носа течёт, а сдержать всхлипы невозможно. Мои плечи трясутся, когда давление всего этого обрушивается на меня, ломая каждую косточку в теле.

Это несправедливо.

Как Вселенная может быть настолько жестокой? Мне хочется закричать: «Заберите меня, только верните её!»

Постепенно слёзы утихают, но есть я больше не могу. Аппетита нет. Всё, чего я хочу, — это закрыть глаза и забыть, где нахожусь. Позволить сознанию опустеть. Лучше уж ничего не чувствовать, чем жить с этой болью.

Я поднимаюсь в свою комнату, ложусь на смятую постель, кладу голову на подушку и закрываю глаза, надеясь, что сон спасёт меня.

Раздаётся звонок в дверь, но я не двигаюсь. В нашем окружении нет людей, которые могут зайти к нам без повода. У нас нет близких родственников, а папа — человек замкнутый. Я не помню, когда он в последний раз приглашал кого-то в гости.

Через минуту на лестнице раздаются шаги.

— Эмма, — миссис Майерс заглядывает в мою комнату, — тебя внизу ждёт друг.

У меня нет друзей.

Я сажусь, приглаживая растрёпанные волосы, и хмурю брови:

— Вы уверены?

— Ну, я сомневаюсь, что он пришёл ко мне.

— Кто это?

— Не знаю. Мальчик примерно твоего возраста.

Я сползаю с кровати и следую за ней вниз по лестнице. Она проводит меня в гостиную, где кто-то стоит спиной к нам и рассматривает одну из фотографий на стене.

Это Самир. На нём тёмная кожаная куртка, руки в карманах. Когда он поворачивается, его губы искривляются в гримасе:

— Выглядишь ужасно.

Я смотрю на него с жалкой, как мне кажется, попыткой изобразить свирепый взгляд:

— Спасибо.

— Я оставлю вас двоих поговорить, — касается моей руки миссис Майерс. — Если понадоблюсь, я на кухне, буду мыть посуду.

Она уходит, оставляя нас с Сэмом стоять друг напротив друга. Я потираю предплечье, разглядывая его и отмечая, насколько он отличается от той версии, которую я видела несколько дней назад. Его чёрные волосы теперь короче, а линия челюсти — острее.

Он обходит гостиную и останавливается у коллажа из наших с Мэллори школьных фотографий разных лет, висящего на стене.

— Ух ты! — удивляется он. — Так ты всегда так выглядела.

Я подхожу к коллажу, чтобы рассмотреть его. С ним всё в порядке. В целом я выгляжу нормально, разве что на некоторых снимках у меня дурацкая улыбка и слегка растрёпанные волосы, но, по-моему, я милая.

— Зачем ты здесь? — интересуюсь я, скрещивая руки на груди.

Сэм продолжает расхаживать по комнате, стараясь не смотреть мне прямо в глаза:

— Майлз хочет увидеться с тобой.

Весь воздух покидает мои лёгкие, сердце замирает.

— Что?

— Сам не понимаю, — качает головой он. — Я сказал ему, что ты не захочешь его видеть…

— Я хочу. — Слова срываются с моих губ так быстро, что я не успеваю подумать. Майлз — единственный, кто поймёт, через что я прохожу.

На лице Сэма мелькает удивление, и он смотрит на меня по-другому — будто пытается понять, но не может.

— Но ты же его ненавидишь.

К горлу подступает тошнота, потому что это далеко от истины, и мне стыдно, что я когда-то ненавидела Майлза. Я сожалею о каждом злом слове, о каждом ударе, о каждой ужасной мысли, которая приходила мне в голову. Я жалею обо всём.

— Мне нужно его увидеть, — с трудом выговариваю я.

Сэм шумно втягивает воздух и проводит рукой по волосам:

— Хм, всё определённо пошло не так, как я думал. Я был уверен, что ты выставишь меня за дверь за одно только предложение. Может, заодно и поколотишь. Ты очень сильная, знаешь об этом?

— Прости.

Сэм кивает, хотя я не думаю, что моё извинение его трогает, затем переминается с ноги на ногу:

— Тогда пойдём?

— Прямо сейчас? — Я бросаю взгляд на дверь кухни, и у меня учащается пульс.

— Да. Мне бы хотелось поскорее с этим покончить.

— Как очаровательно, — фыркаю я.

Он пожимает плечами:

— Разве это моя вина? У нас не самая лучшая история отношений. — Он указывает на свою руку: — Видела бы ты синяк, который поставила, когда сбила меня с ног.

— Ты преувеличиваешь, — усмехаюсь я. Сэм не так сильно упал. Не мог от этого появиться синяк.

— Нет, — возражает он. — Синяк был огромный.

Я ему не верю, но мне всё равно стыдно, что я его обидела, когда он этого не заслуживал. Я потираю руку и прошу прощения ещё раз.

— Всё в порядке, — вздыхает Самир. — Я уронил тебя головой на землю, а ты напала на меня, так что, думаю, теперь мы квиты.

Я наклоняю голову и приподнимаю бровь:

— Что ты сделал?

— Я думал, ты знаешь.

— О чём ты говоришь?

Он проходит мимо меня:

— Пойдём найдём твою няньку.

— Эй! — возмущаюсь я, следуя за ним. — Она мне не нянька.

Сэм дарит мне жалостливую улыбку:

— Именно ею она и является.

Я захлопываю рот, потому что, хоть и не хочу этого признавать, он прав и знает это. Спорить бессмысленно.

— Она не отпустит меня.

Самир указывает на себя и смотрит на меня уверенно:

— Предоставь это мне.

Это последнее, чего я хочу. Я не так хорошо его знаю, но он друг Майлза. Майлз ему доверяет, так что я нехотя плетусь за ним на кухню.

Миссис Майерс отрывается от мытья посуды, держа в руке тряпку:

— Всё в порядке?

— Я хотел спросить, могу ли я украсть Эмму на пару часов? — спрашивает Сэм.

Её улыбка сменяется беспокойством. Она откладывает тряпку и поворачивается к нам. Это плохая идея. Она ни за что не согласится.

— Ты спрашивала у папы? — обращается ко мне миссис Майерс.

Я качаю головой:

— Вы же знаете, он откажет.

Сэм обнимает меня за плечи и слегка сжимает, когда я напрягаюсь от его прикосновения.

— Этой девушке нужно подышать свежим воздухом. Просто посмотрите на неё. Она уже несколько дней не видела солнца. Видите, какая она пугающе бледная?

«Спасибо, Сэм».

— Я не знаю, — с сомнением в голосе отвечает миссис Майерс. — Джон будет волноваться.

Сэм дарит мне ещё одно нежеланное объятие:

— Я присмотрю за ней, и, клянусь, верну её раньше, чем вы опомнитесь.

— Я очень хочу выйти ненадолго, — умоляю я, и глаза снова наполняются слезами. — Пожалуйста. Здесь всё напоминает мне о Мэллори.

Я вижу, как в её голове что-то щёлкает при упоминании имени моей сестры. Миссис Майерс вздыхает:

— Джон меня убьёт.

— Это значит «да»? — уточняет Сэм.

— Только ненадолго, — просит она, бросая взгляд на часы на плите. — Я хочу, чтобы Эмма вернулась к двум.

Я стою, не веря своим ушам, и гадаю, не из-за моих ли рыданий она так быстро передумала.

— Да, без проблем, — заверяет Сэм. — Я верну её раньше.

Она бросает на него строгий взгляд:

— И чтобы я не увидела на ней ни единой царапины. — Затем её взгляд перемещается на меня: — Я доверяю тебе. Не делай ничего безрассудного. Твой бедный отец и так достаточно пережил.

Я бросаюсь вперёд и обнимаю её:

— Спасибо.

— Не заставляй меня пожалеть об этом.

Знала бы она, куда мы направляемся…