Чтобы попасть в школу Бальди, нужно пересечь внутренний двор здания в стиле модерн, запрятанного на узких улочках района Порта Венеция. Едва за мной закрывается массивная деревянная створка ворот, я оказываюсь в маленьком пузыре, наполненном тишиной и растениями. По колоннам портика, ведущего в классы, карабкается плющ, а вишневые деревья в окружении горшков с неведомыми мне цветами обступают садовую дорожку. Даже сейчас, когда на дворе осень и цветы давно засохли, у меня возникает ощущение, что я попала в параллельный мир.

В конце квадратного двора за колоннадой – стеклянная дверь с вывеской школы. Я захожу внутрь и натыкаюсь на секретаршу Карлу. Даже в свои шестьдесят с лишним она сильно напоминает Эль Фаннинг. Этакая морщинистая и поблекшая копия, несомненно, голливудских кровей.

Карла рассеянно приветствует меня из-за стойки администратора.

Кивнув, я поднимаюсь на лифте.

Класс Фрискелли находится на втором этаже. Я пришла слишком рано – дверь еще закрыта. Я сажусь на пол и тут же ощущаю тепло, бегущее под плиткой. От этого пола с подогревом у меня всегда такое чувство, будто я дома. Чего не скажешь о белых стенах, напоминающих жуткий больничный коридор. Впрочем, их, наверное, никто не замечает. В конце концов, люди приходят сюда за музыкой, а не для того, чтобы насладиться интерьером.

Из-за других закрытых дверей до меня доносятся звуки гамм, арпеджио и мелодий, которые смешиваются в симфонию, развеивающую в прах мои мысли.

– Рори?

Сузанна вырастает передо мной, закрывая футляр для скрипки и аккуратно складывая ноты.

– Ты никогда не приходишь заранее, – продолжает она, натягивая шерстяной пиджак.

Сузанна всегда была мерзлячкой, я помню это еще со средней школы.

– Что-то случилось?

А то она не знает, что случилось. Я ведь не одна была сегодня утром в кабинете у директора.

Сузанна смотрит на меня так, будто хочет наговорить мне кучу всего, но сдерживается. Правда, недолго.

– Вовсе не обязательно было распускать руки, – выпаливает она. – Почему тебе всегда надо…

– Он это заслужил. Маркони идиот. И я думала, ты тоже так считаешь.

Сузанна качает головой с таким видом, будто я не понимаю очевиднейших вещей и она устала мне их объяснять.

– Я же не даю в нос твоей матери? Нет. А могла бы. Особенно после того, что она сказала тебе на отчетном концерте. Иногда, Рори, лучше не лезть в чужие дела.

Я открываю рот и снова закрываю.

При чем тут моя мать?

Я не успеваю ничего ответить. В коридоре с кофе в руках появляется Фрискелли, закутанная, как обычно, в пышное черное платье, делающее ее похожей на оперную певицу. Сузанна обгоняет меня и входит в класс первой. Она раздражена. Но я еще больше. В конце концов, я сделала это для нее. И если бы Маркони сейчас был здесь, я бы сделала это снова.

* * *

– Я должна тебе кое-что сообщить, дорогая, – говорит Моя Мать, пока я засовываю в рот кусок польпеттоне[4], которым нас угостила наша чудесная соседка Теа.

С тех пор как папа ушел, блюда Теи появляются в нашем доме все чаще и чаще. Она приносит их с еще большей решимостью, чем раньше. Кажется, она догадывается, что Моя Мать не умеет пользоваться кастрюлями. И Тея права. Мать с легкостью вскрывает людям грудную клетку, но при этом не способна даже нарезать сыр. Не говоря уже о том, чтобы воспользоваться духовкой, не спалив ее содержимое.

Я смотрю на нее и продолжаю жевать польпеттоне.

Я не ослышалась? Она правда употребила слово «сообщить»? Да еще и таким отвратительным тоном. Что-то среднее между ледяным безразличием и «я-знаю-что-ты-чувствуешь». Наверное, именно с такой интонацией она сообщает своим пациентам, что у них терминальная стадия рака.

– Мне позвонили из школы.

Вот черт.

Мать смотрит на меня. Я молчу. А она вдруг начинает кричать:

– Тебя отстранили от занятий?! За то, что ты ударила своего одноклассника? Да к тому же больного!

– Маркони не…

Моя Мать бросает вилку на тарелку.

– Я в последнее время закрывала глаза на твои оценки, учитывая ситуацию. Но не могу же я терпеть это бесконечно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. «Ситуация» – что за жалкий эвфемизм!

– Ты в выпускном классе. То, что происходит сейчас, повлияет на всю твою дальнейшую жизнь.

– Согласна, – говорю я, просто чтобы подать голос.

Но она продолжает, как будто ничего не слышала:

– Ты больше не будешь ходить на скрипку.

Я перестаю жевать польпеттоне. И чуть не выплевываю его обратно. Что?

Моя Мать встает из-за стола, уносит тарелку на кухню, снова садится и расправляет складки на юбке.

Что?

– Ты больше не будешь ходить на скрипку. С сегодняшнего дня. Пора уже начать заниматься делом. Нельзя думать только о хобби.

– Скрипка – это не хобби!

Моя Мать улыбается. Я не понимаю: она довольна, огорчена или ей просто весело? Никогда ее не понимаю. Но понимаю, почему ушел папа.

– Дорогая, – говорит Моя Мать, убирая каштановые волосы за ухо и обнажая маленький бриллиант в мочке, – я знаю, ты прекрасно играешь. Но… в жизни нельзя просто играть, и все. Ты понимаешь, о чем я? Тебе надо будет найти работу, оплачивать счета… и всякое такое. А я… мама не всегда будет содержать тебя.

Мамочка делает паузу. Мне совсем не нравится ее тон. Как будто я из тех детей, которые выпрашивают деньги на карманные расходы, цепляются за родителей и доживают до сорока лет, так ничего в жизни и не добившись.

– Тебе нужно больше заниматься, а скрипка слишком сильно отвлекает тебя, – продолжает она. – Что ты собираешься делать после школы? Ты даже не думаешь об этом. Или я ошибаюсь?

Я изо всех сил прикусываю щеки изнутри. Хочу почувствовать вкус крови на языке.

Конечно, я думаю об этом. Я хочу играть на скрипке, хочу поступить в Джульярдскую школу[5], а потом попасть в какой-нибудь оркестр. Я точно знаю, чего хочу.

Я просто хочу быть счастливой, и деньги меня совершенно не интересуют.

– Я не такая, как ты, – успеваю вставить я.

– В последние месяцы у тебя резко снизилась успеваемость, – продолжает Моя Мать ледяным тоном. – А ты просто не выпускаешь из рук скрипку. Ты понимаешь, что пора уже спуститься с небес на землю и начать учиться?

Я чувствую, как слезы начинают жечь мне веки. Но я не даю им пролиться.

– Мама, я хорошо играю, у меня все получится.

Она касается моей руки.

– Конечно, ты умница. Но заниматься музыкой профессионально – это совсем другое.

А потом она говорит это. Снова.

– Не хочу напоминать тебе, но… ты даже не стала первой скрипкой школы. Они выбрали другую девочку. Мне очень нравится, как ты играешь на скрипке… Ты бываешь похожа на ангела, но… этого недостаточно. Ты понимаешь, о чем я?

Моя Мать немного ерзает на стуле. Может, ей неловко. Может, крошечная часть ее черного сердца осознает, что она делает мне больно. Может быть. А может, просто стринги давят, кто знает.

– Ты большая умница, Аврора, но, чтобы стать профессионалом, нужны талант и везение.

Мой желудок превращается в камень.

В прошлом году, чтобы стать первой скрипкой в школе Бальди, я занималась дни и ночи, забыв обо всем: об оценках, друзьях, психическом здоровье. А в итоге заработала только задолженности по математике. Если бы в июне на отчетном концерте я играла со сцены Бальди первую скрипку, родители поняли бы наконец, чего я стою. Этот концерт открыл бы им глаза на мои перспективы. Я была одной из лучших на курсе.

Но до июня был апрель. А в апреле была выставка. И после нее все полетело к черту.

В итоге лучшей на курсе стала Сузанна. И конечно, Моя Мать после концерта не упустила случая указать мне на это.

– Ты большая умница, Аврора, и голова у тебя прекрасно работает, – продолжает она, не глядя на меня и играя с хлебной крошкой на столе, как анорексичный подросток. – Ты бы могла стать адвокатом. Или изучать экономику. Или поступить в политехнический. У тебя всегда была хорошая успеваемость по математике, если не считать последнего семестра.

У меня в горле словно застрял ком цемента. Такой большой, что меня сейчас стошнит. Я встаю из-за стола.

– Ты не можешь решать за меня, – говорю я дрожащим от гнева голосом.

Мать молча вглядывается в мое лицо. А у меня внутри начинается торнадо.

Я хочу кричать, пинаться, крушить все, что попадется под руку. Скрипка для меня все. У меня, кроме нее, ничего не осталось. И что делает Моя Мать? Отнимает у меня скрипку. Точно так же она поступила с отцом. Он был не таким, как ей хотелось, и она выбросила его, будто пустой тюбик из-под туши.

Я отодвигаю тарелку и выбегаю из дома, хлопнув дверью. Лучше переждать торнадо в Обычном Месте. Перед пагодой в парке Порта Венеция, на скамейке, на которой вырезаны тысячи признаний в любви.

Парк достаточно близко к дому, чтобы до него можно было добраться в два прыжка, и достаточно далеко, чтобы меня не было видно из окон квартиры.

Кто-то выгуливает собаку. Вдалеке неподвижно застыли карусели.

Я сижу и слушаю, как в листьях шелестит ветер. Быстро темнеет.

Я сую руку в карман и нащупываю пальцами холод металла.