Мир застыл.

В коридоре полно людей.

Винчи глядит на меня с улыбкой.

Аврора придерживает кулак другой рукой.

А я стою и смотрю.

Я, которому никогда не больно.

Которому никогда не было больно. Никогда.

Доктор Верцилла подтвердил это в субботу вечером.

Это пишут во всех моих медицинских картах. С рождения.

Мои родители (мой отец) напоминают мне об этом каждый день.

Я – Эдоардо Маркони, мальчик, который не чувствует боли.

Но как тогда Аврора Вольтерра смогла сделать мне больно?!

Потому что то, что я чувствую, может быть только болью. Я знаю это, даже если никогда раньше ничего подобного не испытывал.

Меня как будто сломали. Разломили пополам. Это то, о чем я читал в интернете?

– Эдо? – бормочет Винчи, и улыбка медленно исчезает с его лица.

Похоже, он понял, что со мной что-то не так.

– Ты в порядке? Тебе… больно?

Я смотрю на него.

И вру:

– Нет, конечно.

Потом снова смотрю на Аврору Вольтерра и улыбаюсь. Она тем более не должна ничего знать.

– У тебя все? Выпустила пар? – спрашиваю я, вытирая нос салфеткой.

Боже, как же это больно! Каждый раз, когда бумага касается распухшей кожи, меня как будто пронзают миллионы булавок.

Но этого никто не должен знать. Никто.

Лицо Авроры Вольтерра побагровело.

– Ты что, думаешь, я сейчас опомнюсь и побегу к твоей подружке? – продолжаю я, пытаясь вдыхать воздух ртом, а не носом.

Она молчит. Я отворачиваюсь от нее, намереваясь продолжить путь.

И оказываюсь лицом к лицу с директрисой Морелли. С того самого момента, как я впервые увидел ее в первый день обучения в лицее, она напоминает мне Серсею из «Игры престолов». И не в той сцене, где все ей, остриженной, кричат «Позор!» во время позорного шествия. Нет, Морелли похожа на Серсею с длинными волосами, на Серсею тех времен, когда маленького Брана Старка сбросили с башни. Короче, она убийственно, смертоносно красива.

И, судя по надписям в школьном туалете, не я один так считаю.

Я вздрагиваю.

– Ты и ты. В мой кабинет. Живо, – говорит директриса, тыча пальцем в меня и Аврору Вольтерра.

Потом осматривает толпу в коридоре, замершую так неподвижно, будто кто-то нажал на паузу.

– И вы двое тоже, – добавляет директриса, глядя на хихикающего Винчи и Сузанну, которая, оказывается, все это время стояла прямо за спиной лучшей подруги.

Винчи пытается возразить, заверяя, что он тут ни при чем, что он просто смотрел, но перед Серсеей Ланнистер невозможно устоять. И мы все подчиняемся ее воле.

* * *

– Кто она вообще такая, эта Аврора Вольтерра?

Этот вопрос вертится у меня в голове уже несколько часов. Даже сейчас, когда мы с Винчи валяемся на моей кровати с джойстиками в руках.

До сих пор не могу поверить, что я из-за нее попал к директору. Тем не менее в итоге от занятий отстранили именно ее, а не меня. Я получил взбучку как bad boy. А что еще мне могли сделать? Винчи подтвердил, что я не виноват, а Сузанна вообще молчала, опустив глаза в пол. Спасибо, что хотя бы в этот раз не расплакалась.

– Ну ты даешь! Она ж наша одноклассница, – говорит Винчи, приподнимая брови. – Она учится с нами со средней школы.

Я фыркаю.

– Это был риторический вопрос, Винчи.

Но дело не в этом.

Дело в том, что я ничего о ней не знаю. А ведь мы столько лет проучились в одном классе. Строго говоря, я знаю только, что она плохо одевается, что она съездила мне кулаком по лицу и что ее за это отстранили от занятий. Кажется, мы с ней даже никогда не здоровались. И уж точно не разговаривали. До сегодняшнего дня.

А нос у меня между тем по-прежнему болит.

Пока мы играли в «The Last of Us», я о нем забыл. Но теперь, когда мы выключили консоль, боль вернулась и буравит меня, как дрель стену. Как с этим живут «нормальные» люди? Физическая боль ужасна, чудовищна, невыносима. Она поглощает все твои мысли, оставляя только одну, необъятную мысль, которую невозможно игнорировать: «Как же ужасно больно!»

Хорошо еще, что лицо у меня уже не такое распухшее. И в целом прошло то неприятное ощущение, какое возникло сегодня утром.

Но все равно после обеда снова придется идти к доктору Верцилле. Может, пора уже переехать к нему?

И главное, я не могу объяснить себе это абсурдное ощущение боли.

Я вылечился? Моя нервная система в семнадцать лет вдруг решила, что пора начать воспринимать мир как все остальные люди?

– Ущипни меня, – говорю я Винчи.

– Что?

– Ущипни меня, – повторяю я, вытягивая руку. – Достаточно сильно, но так, чтобы синяка не осталось. Не хочу давать отцу лишний повод нервничать.

Винчи смотрит на меня остекленевшими глазами.

– Ну ладно, – вздыхаю я, зажимаю между пальцами кожу и выкручиваю ее.

Я много раз видел, как мама делала так отцу.

Ничего.

Только кожа немного покраснела.

И больше ничего. Ни боли, ни дискомфорта, ни неприятных ощущений.

О’кей, значит, во мне ничего не изменилось.

Я по-прежнему мальчик, которому не больно.

Только вот нос никак не унимается.

Я хватаю телефон.

Я должен знать.

У Авроры Вольтерра есть аккаунт с фото. Правда, она его давно не обновляла. Ник у нее странный: GiuliGiuliard. Ерунда какая-то.

Всего три фотографии, и на двух из них – скрипка. На первой – скрипка на скамейке в парке, на второй – скрипка на кровати в окружении подушек и светодиодов. Последний пост сделан еще в апреле.

Похоже, синьорина Бабушкины Туфли попробовала пользоваться соцсетями, но потом забросила чуждый ей цифровой мир. У нее всего десять подписчиков. Неудачница.

– Я не понимаю, откуда вдруг такой интерес к Авроре, – ворчит Винчи, заваливаясь животом вверх на мою кровать.

Я ничего не сказал Винчи. Он не знает, что сегодня мне впервые в жизни было по-настоящему больно. Впрочем, он и не ждет ответа. Это был не вопрос, это было начало наводнения, которое, как обычно, накрывает меня бесконечным потоком слов. И я, как обычно, не слушаю, думая о другом.

– Понятно, что она сумасшедшая, – продолжает Винчи. – Нет, мне нравятся упрямые девушки типа Эммы Уотсон. Вот кто настоящий пример для подражания! Она могла бы быть моим best friend forever. Но Аврора… Кстати, ты знаешь, что ты не первый, кому она съездила по морде?

Винчи, как обычно, слушатели не нужны.

Я открываю в инсте аккаунт Сузанны и погружаюсь наконец в нормальную жизнь.

Сузанна делает сторис минимум раз в день и публикует что-нибудь сутки через двое. В ее аккаунте полно фотографий с Авророй. Но это всегда групповые снимки. Похоже, они ходят в одну музыкальную школу. И ни на одной из этих фотографий Аврора не улыбается. Ни на одной. Стоит везде с протокольным лицом, в рубашках с длинным рукавом даже летом и в платьях, похожих на наряды моей бабушки.

– Никогда бы не подумал, что она играет на скрипке, – замечаю я вслух.

– Ты вообще слышал хоть что-нибудь из того, что я сказал? – возмущается Винчи, толкая меня в бок. – Аврора из тех, кто распускает руки! И да, она играет на скрипке! Не говори, что никогда не видел ее с футляром на плече!

Я продолжаю просматривать фотографии Сузанны, чтобы узнать что-нибудь об Авроре. У них есть общие хештеги. Например, #concertiscuolaBaldi[2]. Благотворительные концерты и другие выступления.

– Ну, раз ты меня не спрашиваешь… Я все равно расскажу, – бурчит Винчи. – Короче, это было пару месяцев назад, этим летом. Я узнал об этом от Кулосодо, помнишь такого? А он все видел своими глазами. В общем, Аврора у колоннады на Сан-Лоренцо влепила пощечину какой-то девушке из другой школы.

Я поднимаю взгляд от телефона.

– Я этого не знал.

– Ничего удивительного. – Винчи пожимает плечами. – Если бы не я, ты бы вообще ничего не знал о нас, смертных. Витаешь вечно где-то… как сейчас. Ты слушаешь меня?

Я киваю, хотя на самом деле не слушаю. Я думаю об Авроре и о том, что учиться в одном классе вовсе не значит быть друзьями. У меня есть одноклассники, с которыми я лишь перекидываюсь парой слов раз в год. Некоторым людям нравится, когда их не замечают. Если бы Аврора Вольтерра не ударила меня сегодня по лицу, я бы сказал, что она – одна из таких людей.

– Хм-хм…

Отец заглядывает в комнату, едва приоткрыв дверь и показывая на свои часы.

Винчи вскакивает с кровати и замирает по стойке «смирно».

– Здравствуйте, синьор Маркони. Да, да, конечно, Эдо надо к врачу… Я уже ухожу.

Винчи всегда робеет перед моим отцом. Он мне как-то в шутку признался, что «синьор Маркони» напоминает ему Нигана из «Ходячих мертвецов». С добрым лицом, безупречными манерами и… совершенно чокнутый. Не очень понимаю, как отца можно сравнивать с Ниганом – кстати, единственным достойным персонажем во всем сериале (который я, надо сказать, так и не досмотрел).

Но сейчас я вдруг вспоминаю, что он мне сказал вчера вечером.

«В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен».

Может, Винчи и правильно делает, что боится его.

Отец, понятное дело, очень сердится. И его можно понять: второй за три дня визит к доктору Верцилле. Такого, кажется, не случалось со времен средней школы.

В кабинете врача отец просто стоит за моей спиной, пока Верцилла быстро осматривает мой нос.

– Есть что-то еще, что я должен знать? – спрашивает наконец доктор, буравя меня невозмутимым взглядом.

Я молча качаю головой. То есть снова вру.

Никто не должен знать, что я почувствовал сегодня утром. Если я скажу правду, меня со стопроцентной вероятностью запрут в клинике на ближайшие двадцать лет. Я стану подопытным кроликом. Уже вижу заголовки газет: «Необъяснимое исцеление больного мальчика».

А мой отец еще и припишет все заслуги себе и получит титул «Отец года».

Я говорю, что поранился в школе, налетел на кого-то перед первым уроком.

Верцилла смотрит на меня из-за стекол очков и, ничего не сказав, продолжает обычную канитель с анализами.

* * *

Когда мы возвращаемся из клиники, нас встречает голос мамы, эхом разносящийся по всему дому. Все в порядке. Она просто разговаривает по Скайпу с бабушкой, которая уже несколько месяцев отдыхает в Тоскане. Из бесконечного потока ее энтузиазма я выхватываю отдельные слова: «мероприятие», «макияж», «очень довольные клиенты», «мы лучшее рекламное агентство в Милане» и так далее.

Увидев меня, мама захлопывает крышку ноутбука, подбегает ко мне и сжимает в сдержанных объятиях.

Не слишком сильно, чтобы не быть назойливой, но и не слишком слабо, чтобы не показаться равнодушной. Она точно так же встречает своих клиентов. Моя мать очень уравновешенная женщина.

– Ну-у-у, и как мои мужчины справлялись все эти дни без меня? – щебечет она, снимая туфли на каблуках и бросая их куда-то в сторону кухни.

Она, видно, только что приехала.

– Как обычно, – говорю я, сев за стол и надкусив тартину[3] с подноса, стоящего на столе.

Мама всегда привозит их из поездок. На самом деле покупает она их в кулинарии на углу, но они давно стали частью ритуала, который никто из нас не хочет нарушать. Это как папина лазанья навынос.

– Мы нанесли несколько незапланированных визитов доктору Верцилле… – с суровым видом начинает отец.

Мама застывает с тартиной во рту, потом переводит на меня взгляд широко раскрытых глаз.

– Все в порядке, – заверяю я, – не переживай.

Мама поворачивается к отцу, и тот утвердительно кивает все с тем же видом солдата, только что вернувшегося с фронта.

– О-о-о, мой железный человек! – восклицает мама, заговорщически подмигивая в мою сторону. – Кстати, у нас появился новый клиент! Угадайте, кто?

Угадать мы не успеваем, потому что она тут же продолжает:

– «Гастилия», бренд подростковой одежды! Мы организуем съемки для их новой рекламной кампании, уже начали отбор моделей. И я тут подумала… – тараторит мама с лукавой улыбкой, будто знает, что сейчас сообщит мне нечто такое, о чем я мечтал всю свою жизнь. – В общем, я подумала, что ты мог бы нам попозировать. В конце концов, тебе не впервой. И потом, ты и-де-аль-но подходишь для этого бренда! Ты высокий, в меру мускулистый, а твой угрюмый взгляд будет шикарно смотреться на рекламных щитах. Я так и вижу их на стенах метро… И-де-аль-но!

Я рассеянно киваю.

Я и вправду уже несколько раз позировал для ее рекламных кампаний. Мои одноклассники были в полном восторге. Особенно девочки. И Винчи. Он так переполошился, что пришлось взять его с собой на съемку. Наверное, следует и в этот раз его позвать.

– Если хочешь, устроим здесь небольшую вечеринку, – продолжает мама, размахивая руками, как ведущий, объявляющий победителя конкурса. – Я бы заодно показала одежду твоим друзьям. Мне ведь нужно собрать мнения целевой группы…

Я киваю.

– Можно даже пригласить диджея, – не унимается мама. – Короче, устроить настоящий праздник! О, как же я люблю свою работу… Дорогой, тебе так повезло, что я вышла за тебя замуж!

Мама бросается папе на шею, и он смеется. Она умеет его рассмешить. Папа говорит, что она вечный подросток, поэтому ей так легко с тинейджерами.

Пока родители делают вид, что я исчез, и целуются всего в нескольких метрах от меня (отвратительно), на телефон приходит уведомление.

Сузанна опубликовала фото.

Мне нет никакого дела до ее новых постов, но все лучше, чем мои родители, воркующие, как подростки с бушующими гормонами.

Сузанна на фотке вместе с Авророй. Они обе обнимаются со своими скрипками в каком-то незнакомом мне классе. Ниже подпись: «Лучшие в школе Бальди #top #friends @giuligiuliard».

Я отрываю глаза от телефона и смотрю на родителей.

– А ты не хочешь вместо диджея живую музыку?