В мессенджере снова приходит только адрес и время.

Ни тебе «Привет». Ни «Как дела?». Ни что-нибудь типа «Здорово было на прошлой неделе». Ничего.

Аврора не писала с субботы, с нашего похода в ботанический сад. В школе она меня вообще игнорирует. Я понимаю, что так она оберегает свою дружбу с Сузанной, которая выходит из себя из-за любой девушки, проходящей мимо меня. Но, в конце концов, мы с Сузанной не муж и жена!

Я тоже не искал встречи с ней.

Я никогда не бегал за девушками, да и сейчас не собираюсь.

Приехав на место, я понимаю, что она дала мне адрес жилого дома в Навильи. Небольшое здание в переулке на Навильо Павезе, недалеко от театра «Нидаба». Мои родители часто туда ходят послушать музыку.

Я читаю имена жильцов на домофоне и обнаруживаю фамилию Вольтерра.

– Как ты рано! – пищит домофон.

Это явно Аврора, и она явно в панике. Я невольно улыбаюсь, потому что вообще-то уже 16:10. Я опоздал на десять минут.

– Да, странное у тебя, конечно, чувство времени, Вольтерра.

В ответ она просто кладет трубку домофона. И не открывает дверь.

Я грустно смотрю на полузасохший базилик на обочине тротуара рядом с бутылкой, наполненной водой. Слышал, так делают для отпугивания кошек.

Через пару столетий раздается щелчок, дверь подъезда открывается и из домофона доносится голос Авроры:

– Второй этаж.

Поднявшись по лестнице, я наталкиваюсь на Аврору.

– Извини, у папы, как всегда, страшный бардак.

Войдя в квартиру, я понимаю, что она не преувеличивает. В квартире царит полный хаос. Хаос одновременно свободный и безумный, прекрасный и грустный. Я ничего не знаю об отце Авроры, но уверен, что он художник. В доме очень много карандашных и акварельных рисунков. Одну стену занимает мурал[8] с изображением растения, которое укутывает женщину подобно подарочному пакету. В воздухе стоит необычный сладковатый запах. Так пахнет тайская еда.

– Отец делит квартиру еще с двумя жильцами, – оправдывается Аврора, когда мы входим в гостиную.

Кажется, ей неловко. Она садится на диван и открывает ноутбук.

– Он знает, что мы здесь?

Аврора смотрит на меня так, что я тут же жалею о том, что спросил.

– Отец умотал на выставку. Ну, в смысле, на выставку друга. А его соседи свалили на выходные.

В эту субботу – Сант-Амброджо[9]. Понятно, что все разъехались: никому не хочется оставаться на праздники в Милане. А я люблю это время года. Мне только не нравятся ярмарки, которые усеивают город, как прыщи. У матери свои дела, у отца – свои. Поэтому меня на праздник выгуливает Винчи. С тех пор как он вбил себе в голову, что на парфюмерных стендах Миланской ярмарки представлены лучшие в мире мужские духи, мы не пропускаем ни одну выставку. Сегодня мне удалось сбежать, но завтра у меня уже не останется отговорок. Я не смогу снова наплести ему про врачей и домашнее задание.

Я обвожу глазами гостиную. Ее стены увешаны фотографиями неба во всех мыслимых вариациях. На закате, на рассвете, пасмурное, свинцовое, звездное, изборожденное самолетами или изломанное электрическими проводами. И среди всех этих небес висит черно-белая фотография Авроры со скрипкой в руках.

Я и не замечал, что она такая красивая.

– Ты так и будешь пялиться на меня?

Я смущенно кашляю.

– Какая ты… Какие красивые снимки. Очень крутые фотографии. Мне нравятся.

– Да… Жаль только, что их никто не покупает, – говорит Аврора. – И что моя мать из-за них выгнала папу из дома.

Я не знаю, что сказать. Пожалуй, лучше промолчать. Из всех, кого я знаю, моя мама, наверное, больше всего похожа на человека искусства, и, конечно, мой отец никогда в жизни не посмеет сказать ей, что она должна делать, а чего не должна. И уж тем более как (и где) ей жить.

Я смотрю, как Аврора пытается расчистить место на диване, чтобы я тоже мог сесть.

– Значит, ты теперь живешь одна с матерью, – заключаю я, чтобы нарушить молчание.

И тут же понимаю, что это не лучшая тема для разговора. У меня такое ощущение, будто я иду по стеклянному мосту над пропастью. Любой мой шаг может стать последним.

– Повезло мне, да? Эта стерва лишила меня еще и уроков музыки.

Я молчу, пощипывая подушку справа от меня, просто чтобы занять руки.

То ли из-за того, что мы не пререкаемся, как обычно, то ли потому, что я зашел на ее территорию, Аврора начинает говорить о себе. Рассказывает о родителях, о том, как она не могла играть после того, как отец ушел из дома, о том, как в наказание за отвешенную мне пощечину ее мать отняла у нее единственную радость в жизни – уроки музыки.

Я понимаю, что в этом есть и моя вина. Если бы я сказал директрисе, что Аврора ударила меня случайно, может быть…

– Ты не виноват, – вдруг говорит Аврора, будто услышав мои мысли. – Просто у меня была слишком недостижимая мечта, вот и все. Я хотела поступить в Джульярдскую школу. Это самая престижная консерватория в мире. Уехала бы в Нью-Йорк, подальше от матери и от отца, подальше от всего этого…

Я смотрю на нее, и мне кажется, я понимаю, что она чувствует. Она тоже заперта в клетке. Тоже не знает, как вырваться из нее. Не знает или не может. Или боится попробовать.

На какое-то мгновение в Авроре пропадает ненавистный мне показной радикализм, и я вдруг узнаю в ней себя. Ну, или что-то очень похожее на меня. Я смотрю на ее руку. Она так близко к моей собственной. Наши пальцы почти касаются друг друга. Почти.

Через секунду Аврора убирает руку.

– Итак, продолжим наш эксперимент, – говорит она, потом достает из рюкзака черную футболку и начинает скручивать в жгут.

Она хочет выпороть меня?.. Нет, всего лишь завязывает мне глаза.

– Мы встречаемся всего в третий раз. Не рановато ли для БДСМ?

Аврора не ведется на провокацию. Я слышу какой-то легкий шум, скорее даже шорох. Будто она что-то куда-то насыпает.

– Нюхай и не возражай, – приказывает Аврора. – Не забывай, что я учитель, а ты ученик…

– Кроткий и робкий, да-да. Хорошо, мастер Оби-Ван, но, если вы попытаетесь меня отравить… М-м-м, вкусно! Что это? Персиковый чай? – спрашиваю я, принюхиваясь.

– Точно! – радостно восклицает Аврора. – Тест пройден! Ладно, ладно, я знаю, что это было легко. Делай, что я говорю, и молчи.

Она протягивает мне что-то еще и кладет прямо в руки. Блюдце. Потом берет мою руку в свою и кладет в блюдце мой указательный палец. Кончиком пальца я нащупываю мягкий порошок. Аврора снова велит мне его понюхать.

Пахнет восхитительно. Это не персиковый чай, но тоже что-то сладкое. Может, сахарная пудра.

– А теперь пробуй, – командует Аврора, прижимая мой палец к губам.

Я тут же жалею, что послушался ее. Это что-то отвратительное. Типа самого ужасного овощного супа в школьной столовой. Или грязи, приправленной перцем чили. Я выплевываю все изо рта, срываю с глаз футболку и вижу, что мои пальцы и штаны покрыты белым порошком. Аврора сгибается пополам от смеха, и я понимаю, что я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась, хотя мы уже несколько лет учимся в одном классе.

– Что ты мне подсунула?

Аврора смеется, указывая на картонную коробку и надорванный сине-белый пакетик рядом с ноутбуком.

– Сухие дрожжи? – удивленно спрашиваю я. – Но они так вкусно пахли, я думал, это сахар!

Давясь от смеха, Аврора рассказывает, как она в детстве попалась на эту удочку. Ее отец делал кростату[10], а ей так понравился запах, что она сунула палец в дрожжи и потом полдня отплевывалась, отказываясь есть пирог, потому что думала, что он такой же мерзкий на вкус, как и дрожжи.

Чтобы отомстить, я сдуваю ей в лицо оставшиеся на блюдце дрожжи. Порошок попадает ей в рот, она кричит, сплевывает, а потом переходит в нападение, выхватывает из коробки новый пакетик и пытается высыпать его содержимое мне на лицо.

Она бросается вперед, обвивается вокруг меня и крутится, стараясь отплатить мне за мою шутку.

– Заставлять человека есть дрожжи – это пытка, Вольтерра.

– Если этот человек ты, Маркони, то это не пытка, а научный эксперимент.

Но я не могу посмеяться над шуткой Авроры, потому что вдруг понимаю, что ее тело лежит поверх моего.

Ее разгоряченное тело. Ее руки. Ее ноги.

Я ощущаю странное покалывание во всем теле, потом Аврора, к счастью, встает с меня.

Гостиная становится меньше, фотографии на стенах ближе, беспорядок назойливее. Какое-то время мы молчим. Аврора вытирает лицо локтями, как кошка.

– А теперь мы будем смотреть кино, – наконец решает она и поясняет: – Это вторая часть сегодняшнего урока.

Не дожидаясь моей реакции, она берет ноутбук, заходит на Deliveroo и выбирает, что мы будем есть, когда и что заказать лично для меня. И все это, не спрашивая моего мнения.

Через полчаса, снабдив и себя и меня картофелем фри и гамбургером с карамелизированным луком и беконом по пятнадцать евро за штуку, Аврора нажимает «Play».

Я пытаюсь бунтовать.

– Пожалуйста, только не «Тайны Коко», это же детский мультфильм! И потом, что ты хочешь этим проверить? Моя болезнь связана только с физическими ощущениями. Ни с обонятельными, ни со вкусовыми и уж точно не с эмоциональными.

Мне начинает казаться, что Аврора меня клеит. Может, она хочет предложить классический поход в кино, но не решается?

– Пойдем в «Антей», в Ситилайф. Я угощаю.

Аврора фыркает и называет меня хвастливым мачо.

– Мы должны выяснить, как твой организм будет реагировать, когда ты вместе со мной будешь смотреть слезоточивый фильм. И не надо капризничать. Фильм я все равно уже выбрала.

Она кладет ноги на стол и велит мне сделать то же самое, заставив предварительно снять обувь. Когда на экране появляется диснеевский замок, Аврора снова начинает меня щипать.

– Мне нравится, что именно я оказалась твоим криптонитом. Неприметная простушка с последней парты, которая носит «бабушкину одежду». Да-да, я знаю, как вы меня называете. – Аврора театрально вздыхает и добавляет: – Вообще-то это называется винтаж. Вы с Винчи иногда бываете такими провинциалами…

Я хочу ответить, чтобы она и не мечтала стать моим криптонитом, и что «винтаж» – это просто хипстерское название для старых вещей. Но Аврора зажимает мне рот рукой и приказывает помолчать, потому что из ее ноутбука полилась музыка из «Тайн Коко». Мультфильм начался.

* * *

Мы сидим полтора часа, не сводя глаз с экрана. Фильм почти закончился.

Мексиканский мальчик Мигель берет гитару и играет для своей очень старой бабушки. Кстати, Коко – это имя не главного героя, а бабушки. Бред, да? Она весь фильм вообще ничего не делает. Появляется только на десять минут.

Аврора сидит рядом, и ее широко открытые глаза медленно наполняются слезами. С чего тут плакать? Не мультфильм, а какой-то балет мексиканских скелетов. И музыка для детей. Все для детей. Но потом Аврора, всхлипывая, берет меня за руку, сжимая мои пальцы. И тут все меняется.

У меня возникает какое-то странное ощущение. Я даже не сразу его замечаю. Горло сжимается, будто я проглотил клубок пряжи. Я пытаюсь пару раз сглотнуть, но клубок не уменьшается. Наоборот, становится все больше и больше, а я все пялюсь в экран на маленького мальчика, который поет своей бабушке, и на бабушку, которая впервые за весь фильм улыбается и поет вместе с ним.

Клубок в моем горле, достигший размера арбуза, внезапно трескается.

И я плачу. Как ребенок.

Это ужасно. И прекрасно.

Аврора тычет в меня пальцем и улыбается. Я не знаю, что делать, и заливаюсь смехом сквозь слезы, стекающие мне на губы.

– Что и требовалось доказать, Маркони. Я – твой криптонит.