Сон пришел не как отдых, а как продолжение кошмара наяву. Я металась в липких тенях монастырского лабиринта, выложенного не камнем, а страницами дневника Алисы. Буквы шевелились, как черви, складываясь в одно имя: СЕРАФИМ. Оно висело в воздухе, написанное копотью и кровью, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу. Я бежала по бесконечным коридорам, держа в руке серебряный крестик Светланы, но он был ледяным и тяжелым, как гиря, тянул вниз. Из каждой темной ниши, из-за каждой колонны за мной следили незримые глаза. Не глаза – ощущение всевидящего присутствия, холодного и безжалостного. Он. Серафим. Не человек, а сама Тень, воплощенная угроза. Я пыталась кричать, но из горла вырывался лишь хрип. Я пыталась найти выход, но все пути сходились к массивным, закрытым на серебряные замки дверям. Ключи! Где ключи? Я судорожно рылась в карманах, но находила только осколки стекла, впивающиеся в пальцы, и смятую записку: «СЛЕДУЮЩИЙ ВЫСТРЕЛ – В ЛОБ». Внезапно одна из дверей распахнулась, и из черноты шагнула фигура в монашеском одеянии, но без лица – только пугающая пустота под капюшоном. Она протянула ко мне руку, и в ладони блеснул не крест, а дуло пистолета…

Звонок!

Резкий, пронзительный, как выстрел. Я вздрогнула, вырвавшись из плена сновидения с таким усилием, что чуть не свалилась с дивана, на котором в итоге уснула. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло, ладони были влажными от холодного пота. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь заклеенное картоном окно, казался неестественно ярким и враждебным. Звонок не утихал.

Я схватила пистолет, все еще лежавший рядом, и неуверенно посмотрела на экран телефона. Неизвестный номер. Сердце екнуло. Они? Я медленно поднесла трубку к уху, не говоря ни слова.

Голос, сорванный и полный паники, вырвался из динамика:

– Таня? Таня, это ты? Господи, я десять раз звонил! Почему не брала?! Ты жива?! – Это был Андрей Мельников.

Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки леденящего сна и собрать мысли в кучу. Образ безликого монаха еще маячил перед глазами.

– Андрей? – Мой собственный голос звучал хрипло, как чужой. – Я… тут. Что случилось? И почему номер неизвестен? – Я выдохнула, ослабив хватку на пистолете, но настороженность не ушла. Его голос – да, но номер… незнакомый.

– А, это… – Андрей смущенно запнулся, его паника на секунду сменилась досадой на себя. – Телефон! Мой разбился вчера вечером, дурацкая случайность – выскользнул из рук на асфальт, экран вдребезги. Купил срочно самый дешевый «кирпич» в круглосуточном, временно, пока чинят или новый возьму. Сразу с симкой, вот и показывает «неизвестно». Пока этот номер себе забей, но старый не убирай – я на него вернусь. Прости, Тань, я так перепугался, когда узнал, что не до формальностей было – звонил с того, что под руку попалось! Знакомый в РОВД! Он сегодня утром вскользь упомянул, что к тебе ночью группа выезжала, окно разбито, угроза какая-то! Ты цела? Ранена? Говори! – Его голос срывался на крик.

Объяснение звучало правдоподобно и по-мельниковски слегка сумбурно. Разбитый телефон – обычное дело, новая симка – логичное следствие. Главное – тон. Искренняя паника и раскаяние сквозили в каждом слове.

– Цела, – ответила я. – Просто… предупреждение. Разбили окно. Оставили угрозу.

– Предупреждение?! – Андрей фыркнул с истеричной ноткой. – Они тебя убьют! Я же говорил! Говорил – не лезть! Видишь, к чему это привело? Немедленно бросай это дело!

– Не могу, Андрей, – ответила я, с трудом фокусируясь. Сон и резкое пробуждение оставили ощущение ваты в голове. – Теперь тем более. Они показали зубы. Значит, я на правильном пути.

– Боже мой… Таня, я… – Он запнулся, и в паузе слышалось тяжелое дыхание. – Я так виноват. Вчера… да и раньше. Я не все сказал тебе. Боялся. Трусил, как последняя… Ну, ты поняла. «Не суй нос» – это было не про тебя, это было про мой собственный страх. Но теперь… теперь они к тебе пришли. В твой дом! Я не могу… Я должен рассказать. Все, что знаю. Пожалуйста.

Мысль о встрече с Андреем, которая еще вчера вечером была холодным решением в моем плане, теперь обрела плоть и кровь в его дрожащем голосе. «Стоило только крепко подумать, – промелькнуло в моем затуманенном сознании, – и человек сам звонит, предлагая то, что тебе нужно». Мистика сна наложилась на странность совпадения, рождая мимолетное ощущение, что нити событий сплетаются кем-то свыше или… той самой Тенью, что преследовала меня во сне.

– Дай… дай мне прийти в себя, Андрей. – Я провела рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки увиденного во сне ужаса. Голос звучал слабее, чем хотелось. – Через два часа. Встретимся? Там же? В «Старой мельнице»?

– Да! Конечно! Я буду ждать. В любое время. Только… будь осторожна, пока добираешься. Пожалуйста.

Он отключился. Я опустила трубку, все еще ощущая холодок от сна и странное послевкусие от разговора. Я отложила пистолет, встала и подошла к заклеенному окну. Картонное пятно напоминало рану. Утро вечера мудренее? Пока не очень. Я чувствовала себя выжатой и разбитой. Но звонок Андрея… Он был как глоток воздуха. Не утешение, а шанс. Шанс вырвать у страха и лжи кусок правды.

Я посмотрела на часы. До встречи оставалось время. Время привести себя в порядок, прогнать призраков сна и приготовиться к разговору, где полуправдам уже не было места. Андрей раскаялся. Боялся. Теперь его страх за меня пересилил его страх за себя. «Если думать о человеке… он обязательно придет», – подумала я, наливая дрожащей рукой стакан воды. Закон притяжения? Ирония судьбы? Или просто цепь причин и следствий, где моя вчерашняя решимость встретиться стала звеном, потянувшим за собой его ночную тревогу и утренний звонок? Не важно. Важно, что дверь к следующему ключу приоткрылась. И первым за ней стоял Андрей Мельников.

Два часа. Время, чтобы превратиться из загнанного зверя обратно в частного детектива Татьяну Иванову. Первым делом – душ. Горячий, почти обжигающий, чтобы смыть липкий пот ночного кошмара и остатки адреналина. Струи воды били по напряженным плечам, смывая дрожь и наваждение монастырских теней. Я стояла, упираясь ладонями в кафельную стенку, пока кожа не покраснела, а дыхание не выровнялось. Взбодриться. Собраться. Держать удар.

Завернувшись в махровый халат, я направилась к кофемашине – своему верному боевому товарищу. Кофе. Для меня это была не просто привычка, а тонкая наука выживания и настроения. Я знала его, как никто другой. Для хмурого утра с намеком на романтику – бархатистый латте с нежной пенкой. Для долгих душевных разговоров с подругой – уютный капучино с корицей. Для мозгового штурма над сложным делом – крепкий американо с долькой лимона, бодрящий и обостряющий мысли. Каждый сорт, каждый способ приготовления имел свое время и место.

Но сейчас… сейчас нужен был другой кофе. Тот, что не утешает, а поднимает на ноги. Тот, что не согревает душу, а вливает стальную струю в жилы. Тот, что выжигает остатки страха и тумана адреналинового сна.

Я достала темную, почти черную, маслянистую арабику с яркими нотами горелого шоколада. Двойной эспрессо. Без колебаний. Без добавок. Чистая концентрированная сила. Зерна смололись с низким урчанием, наполняя кухню густым терпким ароматом, который бил в нос, как нашатырь. Подставка прогрелась, машина зашипела, и в крошечную чашечку хлынула струйка густой, почти черной жидкости, увенчанная плотной темно-ореховой пенкой – признак идеальной консистенции. Эликсир бодрости для запредельных ситуаций.

Я поднесла чашечку к лицу, вдохнула этот мощный, почти осязаемый запах – запах решимости. Первый глоток – горький, как сама правда, которую я искала, обжигающий, как угроза из вчерашней записки. Он ударил по вкусовым рецепторам, заставил слегка поморщиться, но следом по телу разлилась волна тепла и пробуждающейся энергии. Нервы перестали дрожать, мысли прояснились, фокусируясь, как луч света. «Старый добрый товарищ в самой тяжелой форме», – с благодарностью подумала я, чувствуя, как кофеин начинает свою работу. Этот кофе был не для удовольствия. Он был топливом для Праведного пути, особенно когда тот вел через минное поле.

Пока кофе делал свое дело, я механически прокрутила ленту новостей на телефоне. Пальцы листали заголовки: политические склоки, курсы валют, скандал со звездой шоу-бизнеса… Ни слова про Алису. Ни намека на продолжение расследования ее убийства, на кражи в театре. Тишина. Гробовая. Как будто трагедия юной актрисы и все, что за ней последовало, кануло в Лету, замелось под ковер. Кто-то очень постарался, чтобы обсуждения не было вовсе.

После кофе пора было приводить себя в порядок. Война войной, но встреча – лицом к лицу. Я выбрала практичные, но не лишенные стиля темные, хорошо сидящие джинсы, мягкий серый джемпер из тонкой шерсти, не стесняющий движений, и удобные кожаные полусапожки на низком каблуке. Цвета – нейтральные, неброские, не привлекающие лишнего внимания на улице. Волосы, еще влажные после душа, я быстро высушила феном и уложила в привычный высокий хвост. Никаких распущенных локонов – только собранность и контроль.

В зеркале отразилось бледное лицо с синяками под глазами – следы бессонной ночи. Время для макияжа. Не маски, а щита. Корректор – чтобы затушевать фиолетовые тени под зелеными глазами. Легкая тушь, лишь подчеркивающая длину ресниц. На веки – нейтральные тени оттенка хаки, добавляющие глубину взгляду без драматизма. И вместо подводки – аккуратная растушевка темно-коричневого кайяла по линии роста ресниц. Естественно. Свежо. Как будто не пережила ночь под прицелом. «Иллюзия нормальности – тоже оружие», – подумала я, оценивая результат. Зеленые глаза в обрамлении таких тонов смотрелись яснее, сосредоточеннее.

Взгляд на часы. Время еще оставалось. Последние штрихи: небольшая сумка через плечо. В нее аккуратно лег кошелек, телефон, ключи, блокнот, ручка, крестик с инициалами С. П. в роли обязательного сопровождения и талисмана, а еще… пистолет в потайной карман – после вчерашнего лучше носить его с собой. Сверху легкая, но теплая куртка-бомбер. И последний глоток кофе. Перед выходом я на секунду замерла на пороге. Воздух с лестничной клетки пах пылью и чужими жизнями. Шаг за дверь был шагом навстречу Андрею. И навстречу правде, которая, возможно, пряталась за его страхом. Я щелкнула замком. Поехали.

Кафе «Старая мельница» встретило меня почти гнетущим спокойствием. Было рано, основной поток посетителей еще не подтянулся. Пространство дышало тишиной: шелест книги у единственного посетителя в углу, бармен с татуировками до локтей лениво натирал бокалы, мелодично постукивая ими о край стойки. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, падали на полированные деревянные столы, а за стеклом раскинулась широкая и спокойная гладь реки. По ней неторопливо скользили белые прогулочные катера, оставляя за собой едва заметные усы пены. Мирная картина, почти идиллическая. Идиллия, в которую я вошла как чужеродный элемент. Мой внутренний мир был полной противоположностью: натянутые до предела нервы, настороженность каждого чувства, холодок страха под ложечкой от вчерашней угрозы и ожидания услышать правду. Спокойствие кафе казалось обманчивым, почти издевательским.

Андрей сидел за тем же столиком у окна спиной к стене и смотрел на реку. Но его взгляд был расфокусирован, он не видел ни катеров, ни солнечных бликов. Андрей выглядел измотанным: лицо бледное, осунувшееся, под глазами глубокие тени. Одет он был в темные джинсы и простую белую рубашку с расстегнутым воротником, которая казалась чуть помятой, будто он проворочался в ней всю ночь. Темные волосы были небрежно зачесаны, а на щеке виднелась не до конца сбритая щетина. При моем появлении он вскочил так резко, что чуть не опрокинул свой кофе.

– Таня! – Его голос сорвался. Он шагнул вперед и обнял меня крепче, чем обычно, почти судорожно, задержавшись на секунду дольше общепринятого. От него пахло кофе и легким запахом пота – запахом стресса. – Господи, я так волновался. Садись. Пожалуйста. Закажи что-нибудь. – Он отступил, жестом указывая на стул, его пальцы слегка дрожали.

– Привет, Андрей! – ответила я, стараясь сохранять деловой ровный тон, словно эта встреча была обычной, рабочей. Я скользнула на стул, оглядев его быстрым профессиональным взглядом – пусто, безопасно.

К нам тут же подошел молодой официант. Я заказала кофе и «Цезарь» с креветками – пища для ума, а не для успокоения нервов. Андрей лишь кивнул на свой уже почти пустой стакан:

– Еще кофе, пожалуйста. И чизкейк.

Голос его был глуховатым.

Наступила пауза, густая и неловкая, наполненная только тиканьем старых часов над барной стойкой и далеким гулом города. Андрей смотрел в свою кружку, избегая моего взгляда. Он нарушил молчание первым, как только официант принес нам заказ.

– Прости меня, Танюх. – Он начал, и искренность в его голосе была почти физически ощутима. – Я не должен был скрывать от тебя информацию. Раз уж ты взялась за это дело… и отговаривать тебя не стоило… Это было трусостью. Чистой воды.

– Ты будешь прощен, – четко сказала я, не смягчая интонации, – если расскажешь мне все, что знаешь. Без утаивания чего бы то ни было. – Я пристально посмотрела ему в глаза. – Я знаю, что ты что-то знаешь, Андрей.

Андрей вздохнул, словно сбрасывая тяжелый груз. Он оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и наклонился через стол, понизив голос до шепота:

– Ладно. Ты права. Я знаю кое-что о Серафиме. Знаю, потому что… – Он замялся, проглотил комок в горле. – Потому что я немного… связан с этим в прошлом. Косвенно. Через человека, которого знал. Очень давно.

Он снова отвел взгляд, на этот раз в окно, на спокойную гладь реки, как будто ища в ней силы или ответа.

– «Серафим» – это не человек, Таня. Это псевдоним. Название целой… группировки. Очень опасной. Она действовала примерно лет тридцать назад, на пике своего могущества. Специализировалась на рейдерстве. На захвате земель. Особенно старых, с запутанными правами собственности, монастырских угодий, поместий, заброшенных фабрик – всего, что можно было отжать и перепродать или использовать как актив. Работали жестко, без сантиментов: подделка документов, подкуп чиновников и судей, угрозы семьям, поджоги домов… Убийства. Всех, кто стоял на пути или знал слишком много. Их боялись как огня. Слухи ходили жуткие.

– Основатель? – спросила я, не отрывая от него взгляда.

– Человек по имени Сергей Любимов. Прозвище – Серафим. – Андрей произнес имя с явным отвращением и страхом. – Его история… мрачная. Он вырос в Серафимовском монастыре. Брошенный младенец, воспитанник. Говорят, был умным, даже талантливым, но озлобленным на весь мир до глубины души. Считал, что его предали, что мир несправедлив, с самого рождения. И решил… вершить свою собственную извращенную справедливость. Грабежом и насилием. Сколотил банду из таких же отбросов, сирот и неудачников, которые верили его харизме и ненависти. Назвал ее «Серафим» – то ли в насмешку над местом, где его «предали», то ли возомнив себя неким падшим ангелом возмездия. Идиот с манией величия и комплексом бога.

– А ты? – Я наклонилась ближе, мои зеленые глаза сверлили его. – Как ты с ним «связан»? Ты сказал – знал человека. Это он?

Андрей снова замялся, нервно поправил воротник рубашки, который уже и так был расстегнут. Он выглядел так, будто его заставили признаться в чем-то постыдном.

– Он… о нем отец рассказывал. Давно. Сам я не помню, совсем маленьким был. Но… в общем, тогда едва-едва отстояли бабушкину квартиру. Бабушка, папина мама, жила одна в квартире в центре Покровска. И ходила в тот самый монастырь – ей там нравилось, говорила, благостью веет. Он… Любимов… бывал там, где провел все детство. Потом уже выяснилось, что и там он находил таких вот одиноких старушек с квартирами…

Андрей помолчал, собираясь с мыслями. Я тоже молчала, ждала продолжения истории.

– И вот… он попытался втереться в доверие к бабушке. И она почти подписала документы. Только… наверное, просто повезло. Было лето, родителям дали отпуск, и мы нагрянули к ней в гости. Папа увидел подготовленные для подписи бумаги. Обратился в полицию… В общем, это дело пресекли. Мы тогда забрали бабушку к себе, квартиру сдавать, что ли, стали… Но все равно эту историю отец частенько рассказывал. А потом… позднее… делился слухами о Любимове – тот не оставлял своих делишек. И наверное, это семейное – я стал искать сначала в газетах, потом в интернете упоминания о нем – злом гении нашей семьи, можно сказать.

– И что с ним? – спросила я, чувствуя, как кусочки пазла начинают сходиться. – Он жив? Этот Сергей Любимов?

Андрей горько усмехнулся без тени веселья.

– Нет. Его «справедливость» его и сгубила. Я слышал, они устроили разборку с конкурентами где-то в промзоне на окраине. Перестрелка. Грязная, жестокая. Его завалили. Как собаку. И многих его подручных. Операция была громкая, в новостях мелькала. Многих посадили. Сеть, казалось, разгромили. Но… – Он сделал значительную паузу, его взгляд стал тяжелым. – Но не всех. Видимо, остались осколки. Последователи. Крысы, которые разбежались, но не забыли старых методов, связей и, главное, не забыли про свои старые незавершенные дела. Про те лакомые куски, которые так и не удалось проглотить до конца. Вроде той самой земли под монастырем. Они за нее боролись годами, пролили кровь. Для них это больше, чем просто участок, – это символ, вопрос власти и денег. А теперь… – Он посмотрел на меня с нескрываемым страхом и виной. – Теперь ты полезла в самое пекло. Влезла в их давнюю грязную историю с этой землей. Ты копаешь. Ты знаешь слишком много о том, что они считают своим. Ты для них – угроза их спокойствию, их планам, самой их возможности оставаться в тени. И они тебя устранят. Как устраняли всех, кто становился на их пути раньше. Ты же понимаешь?

– Почему ты не мог рассказать мне это все раньше? – проигнорировав его вопрос, прямо спросила я.

– Я не сказал тебе всего раньше… потому что боялся. Боялся, что тебя втянет в эту мясорубку. Боялся, что, если я что-то скажу, они узнают и про меня. Я не герой, Таня. У меня своя жизнь, работа… Тогда… когда отец спас бабушку… никто Любимова не то что не посадил, даже не задержал. И я помню ощущение постоянного напряжения – с год мы жили в страхе. Уже потом, когда я постарше стал, отец рассказал – ему угрожали. Серьезно. Только он у меня не промах, выдюжил и семью смог защитить. Но все равно… Я хотел оградить тебя. Но… видишь, не вышло. Теперь ты в центре бури. И я… – Он опустил глаза. – …я чувствую себя виноватым. Может, если бы я рассказал сразу, ты была бы осторожнее. Прости.

Я смотрела на него. Его страх был искренним. Раскаяние – тоже. Он действительно хотел меня уберечь. Но теперь было поздно.

– Не извиняйся, – сказала я. – Ты пытался помочь как мог. Теперь… теперь я знаю врага в лицо. Вернее, знаю, что враг есть. И он реален. Не призрак. Осколки банды «Серафима». Значит, их можно найти. И остановить.

– Остановить? – Андрей скептически поднял бровь. – Таня, это профессионалы! У них ресурсы, связи! А у тебя – пистолет и… кости для гадания! – Он махнул рукой в сторону моей сумочки, где лежал мешочек с костями. – Брось это! Поезжай куда-нибудь. Пережди. Дай полиции работать.

– Полиция официально считает Алису самоубийцей, – напомнила ему я. – Кирьянов помогает втихаря, но его руки связаны. Нет. Я должна двигаться. У меня есть зацепки. – Я вспомнила Станислава Борисова, который оставался последним в списке свидетелей.

Андрей понял, что не переубедит меня. Он тяжело вздохнул, его плечи слегка опустились под грузом беспомощности.

– Ладно. Твой выбор. Но обещай мне одно, – он поднял голову, и его взгляд стал необычайно серьезным, почти жестким. – Будь чертовски осторожна. Не ходи одна в темные переулки. Проверяй машины, прежде чем сесть. Меняй маршруты. Каждый раз. И… – он наклонился чуть ближе, понизив голос, – держи меня в курсе. Каждый день. Хотя бы эсэмэс. Чтобы я знал, что ты жива. Договорились?

Его глаза, обычно легкомысленные или усталые, сейчас были полны искренней тревоги и чего-то еще – глубокой ответственности. Он не просто говорил формальности; он вкладывал в эти слова всю свою заботу и страх за меня.

– Договорились, – ответила я, встречая его взгляд прямо и открыто. Мой кивок был твердым, обещание – нерушимым. В его взгляде не было намека на былые флирт или недоговоренности, только чистая мужская солидарность и беспокойство. «Он хороший друг, – промелькнула мысль. Запуганный, не герой, но друг, который сейчас здесь, несмотря на свой страх». – Спасибо, Андрей. За правду. И за… заботу.

Мы расплатились и вышли на улицу. Свежий ветер с реки ударил в лицо, контрастируя с духотой тревожных разговоров. Андрей настаивал проводить меня домой, но я снова отказалась, ссылаясь на неотложные дела.

– Позвони, как только доберешься, – бросил он мне вдогонку, стоя на тротуаре, руки глубоко в карманах, фигура напряженная. Его взгляд провожал меня, пока я садилась в вызванное такси.

Я села в такси, тщательно проверив салон, и помахала Андрею рукой в знак прощания. По дороге домой неотрывно смотрела в зеркало заднего вида, выискивая подозрительные машины. Казалось, нет. Но уверенности не было. Никогда.

Пока я ехала в такси, меня настигло непреодолимое желание. Не просто кофе, а правильного кофе. И к нему – чего-то воздушного, слоеного, с хрустом и желательно шоколадом. Адреналин после разговора требовал подпитки, а душа – крошечного глотка нормальности. «Ну вот, – подумала я с горьковатой самоиронией, – после разговоров об убийцах и криминальных авторитетах захотелось почувствовать себя… парижанкой? Или хотя бы просто человеком, который может позволить себе минутную слабость в виде идеального круассана».

И тут я вспомнила. Рядом с моим домом, буквально за углом, была та самая пекарня. Небольшая, семейная, с витриной, от которой слюнки текли. Они делали те самые круассаны – золотистые, с десятками слоев, с прослойкой темного, почти горького шоколада, тающего на языке. «Праведный путь иногда требует кофеина и углеводов», – оправдала я свое желание перед внутренним строгим голосом. Надо же, иногда мы забываем о таких простых мелочах, которые так легко могут поднять настроение.

Выйдя из такси, я свернула с пути домой и направилась к знакомой вывеске. Андрей сказал: «Меняй маршруты». Вот, пожалуйста. Запах свежей выпечки, ванили и жареного масла встретил меня, как объятия старого друга, едва я переступила порог. Атмосфера внутри была теплой и умиротворяющей: тихое жужжание кофемашины, шелест бумажных пакетов, довольные лица пары посетителей. Такой контраст с холодом угроз и тенью Серафима, что висела надо мной. Я заказала большой пакет круассанов с шоколадом с собой. Я наблюдала, как продавец аккуратно укладывает мои круассаны в бумажный пакет. Идеальные. «Вот оно, мгновенное счастье простых вещей», – подумала я, расплачиваясь. Почти как в кино. Только вместо Эйфелевой башни за окном – мой дом с разбитым окном, а в сумке вместо романа – пистолет и кости для гадания. Поблагодарив продавца, я направилась в сторону своего жилища.

Дома, на седьмом этаже за заклеенным окном, ставшим символом уязвимости, я снова взяла в руки серебряный крестик с инициалами С. П. Холодный металл жег пальцы. Крестик Светланы Петровой. Матери Алисы. Жертвы Серафима. Теперь он был и моим талисманом. И набатом.

Подойдя к столу, я взяла мешочек с гадальными костями. Они казались необычно тяжелыми и холодными. Сосредоточившись на образе Станислава Борисова, на его загадочной опеке над Алисой, я встряхнула кости в кулаке и бросила их на деревянную столешницу.

Тук-тук-тук.

3 + 20 + 25

Значение всплыло мгновенно: «Вы близки к успеху, но кто-то прилагает силы, чтобы помешать Вам его достигнуть. Его действия напрасны».

Близки к успеху? К разгадке убийства Алисы? Помехи – это «Серафим», его осколки. Но их действия – напрасны? Значит, путь верен. И враг будет побежден? Кости давали надежду, осторожную, но твердую.

Я сжала крестик в одной руке и кости – в другой. Решение было принято. Утром – к Станиславу Игнатьевичу. Учителю музыки. Пришло время снять маску вежливого наставника.

Достала телефон, нашла в сообщениях от Ольги Петровны номер Борисова Станислава Игнатьевича. Набрала. Звонок… гудки… Еще гудки…

– Алло? – Голос на другом конце прозвучал вежливо, но с легкой настороженностью. Музыкальный, поставленный, как и следовало ожидать от педагога.

– Здравствуйте. Станислав Игнатьевич? Меня зовут Татьяна Иванова. Я частный детектив, расследую обстоятельства смерти Алисы Воронцовой. Ее мать, Ольга Петровна, дала мне ваш номер. Мне очень важно поговорить с вами. Вы сможете встретиться со мной завтра утром?

Пауза. Затянувшаяся. Я почти слышала, как он взвешивает каждое слово.

– А… да, конечно. Ольга Петровна… бедняга. Алиса… ужасная потеря. – Голос дрогнул, но была ли это искренняя скорбь или игра? – Я… чем могу помочь? Завтра утром… Допустим, в одиннадцать? У меня до двенадцати свободно. Мой адрес: улица Глинки, дом семнадцать.

Я записала адрес – центр города, недалеко от консерватории. Удобно. В воспоминаниях сразу всплыл этот район. «Улица Муз», как его называли в городе. Не официально, конечно, но по духу – абсолютно точно. Я была там пару лет назад по одному из моих дел.

– Благодарю, Станислав Игнатьевич. До завтра.

– До завтра, – ответил он, и в его тоне я уловила слабую нотку беспокойства. Неожиданный визит детектива явно не входил в его планы.

После разговора я стала набрасывать план вопросов для Борисова, но меня прервал настойчивый стук в дверь. Сердце екнуло. Но через глазок я увидела знакомую усталую физиономию и форму. Кирьянов.

– Открывай, героиня, не замерзай! – крикнул он, держа в руках большое стекло и ящик с инструментами.

– Киря? Что ты… – Я открыла дверь.

– Что, что. – Он бодро вошел, снимая ботинки. – Окно менять приехал. Не мог спать спокойно, зная, что у тебя форточка зияет, как ворота в ад для всяких уродов. Утро вечера мудренее, а стекло надо ставить вовремя, пока сволочи спят. – Он уже шел на кухню, оценивая масштабы бедствия. – Картонкой заклеено? Настоящий Кулибин. Держи.

Он ловко снял картон, вымел оставшиеся осколки, замерил проем. Стекло, которое принес Кирьянов, идеально подходило по размеру.

– Ну, глаз-алмаз! – пошутил он, явно пребывая в бодром расположении духа. – Знакомый стекольщик, видимо, знает все окна этого города. Сказал, что для меня сделает все быстро и впору – не прогадал, – пояснил он, заметив мой удивленный взгляд. – Держи вот тут… Так… Легонечко…

Работал он быстро, профессионально, без лишних слов. Минут через двадцать окно сияло новым чистым стеклом. Вид на пожарную лестницу снова был ясным – и от этого стало чуть спокойнее.

– Ну вот, крепость почти восстановлена, – сказал Кирьянов, убирая инструменты. – Теперь только решетки ставить. Или бронированные ставни.

– Спасибо, Киря, – искренне сказала я. – Очень выручил. Кофе? Только что купила свежих круассанов с шоколадом из магазина напротив. – Я показала на аппетитный пакет.

Лицо Кирьянова просветлело.

– А, круассанчики – это святое! И кофе… давай, только покрепче. Как у тебя там, «эликсир бодрости для запредельных ситуаций»?

Пока варился кофе, он устроился на кухонном стуле, с аппетитом откусывая слоеный круассан, с которого стекал темный шоколад.

– Ну что, Шерлок? – спросил он с набитым ртом. – Какие новости? Где враг-то?

Я коротко, без лишних деталей рассказала о встрече с Андреем, о банде «Серафим», о ее основателе и о том, что остатки группировки все еще активны. И о завтрашней встрече с Борисовым.

Кирьянов слушал внимательно, хмурясь.

– Любимов… Сергей Любимов… – проговорил он, отпивая кофе. – Фамилия знакомая. Мелькала в старых оперативных сводках. Мертв, говоришь? Ну, слава богу, хоть одно хорошее известие. Но осколки… да, это опасно. Как черти, выползут из всех щелей. С Борисовым будь настороже. Музыканты – народ нервный. Могут и смычки в дело пустить. – Он усмехнулся своей шутке. – Что по костям твоим? Гадала?

Я показала комбинацию и ее значение.

– Близки к успеху… Помехи напрасны… – Кирьянов задумчиво потер подбородок. – Ну что ж, оптимистично. Дай бог, чтобы твои камушки не врали. А я покопаюсь в архивах по Любимову и его «ангелочкам». Может, что всплывет полезное. – Он допил кофе, доел круассан и встал. – Ладно, героиня, береги себя. И окно мое – не разбивай! Стекла дорогие нынче. Пойду, теперь семейные дела ждут. Скучают по мне.

– Постараюсь, – улыбнулась я, провожая его. – Привет семье!

Дверь закрылась. Квартира снова погрузилась в тишину, но теперь уже без зияющей раны на окне. Я подошла к новому стеклу. За ним был город, полный теней и угроз. Но завтра утром я шагну в него снова. К Станиславу Игнатьевичу. К следующему ключу. Кости обещали: помехи напрасны. Оставалось проверить это на практике. Праведный путь продолжался.