Ступени парадного входа в Театр имени Чехова показались мне непривычно высокими. Огромные колонны, лепнина, позолота – все это, обычно сиявшее праздничным светом, сегодня выглядело мрачным, подавляющим. Тяжелые дубовые двери открылись с глухим стоном, впустив меня в царство приглушенных звуков и тревожной тишины. Воздух был пропитан знакомой смесью – пыль кулис, запах краски и дерева декораций, сладковатый аромат грима и… что-то новое, едкое. Страх. Скорбь. Вина.

Фойе было пустынно. Лишь одинокий гардеробщик, старик с лицом как у вымотанной гончей, ковырялся у стойки, не поднимая головы. На огромном стенде – афиша с лицом Алисы Воронцовой. «Джульетта». Завтра премьера. Только теперь красные буквы «ОТМЕНЕНО» перечеркивали улыбку девушки, превращая афишу в траурный плакат. Я почувствовала ледяной укол под ложечкой.

Мои шаги гулко отдавались. Я направилась к служебному входу за сцену, туда, где кипела настоящая жизнь театра. «Праведный путь» – напомнили о себе кости, но здесь, в этом храме иллюзий, слово «праведность» казалось чужим, наивным.

Закулисье встретило меня полумраком и нервной суетой. Осветители в черном перешептывались у стоек, их лица в контровом свете прожекторов выглядели масками скорби. Гримерки были приоткрыты, оттуда доносились приглушенные голоса, всхлипывания, звяканье кисточек по стеклянным баночкам. Аромат духов, пота и крепкого кофе смешивался в тяжелый коктейль. Все делали вид, что работают, готовятся к перенесенной премьере, но напряжение висело в воздухе, как густой туман. Смерть Джульетты выбила почву из-под ног.

Я знала, кого искать в первую очередь. Лика Сомова. Соперница.

Я нашла Лику в полутемном углу за кулисами, возле огромной зачехленной сукны[2]. Актриса стояла перед высоким зеркалом в тяжелой раме, прикрученным к стене. Она не гримировалась, а яростно, почти болезненно втирала крем в кожу вокруг глаз, будто пытаясь стереть следы бессонной ночи или… слез? Лика была эффектна – высокая, статная, с ворохом черных кудрей и большими, темными, чуть навыкате глазами, которые сейчас горели лихорадочным блеском. На ней был струящийся домашний халат поверх репетиционной одежды.

– Лика Сомова? – тихо окликнула я, подходя.

Лика вздрогнула, резко обернулась. Ее взгляд скользнул по мне, оценивая дорогой, но строгий костюм, сумку, отсутствие театрального бейджа. Подозрение смешалось с раздражением.

– Да. А вы кто? Пресса? Мы не даем комментариев.

– Татьяна Иванова. Частный детектив. Работаю по просьбе матери Алисы Воронцовой.

Имя Алисы подействовало как удар тока. Лика резко побледнела под слоем крема, ее пальцы сжали тюбик так, что пластик хрустнул.

– Ольга Петровна? – прошептала она. – Но… зачем? Все же ясно. Трагедия. Ужасная трагедия. – Голос сорвался на высокой ноте. Она отвернулась к зеркалу, снова начала втирать крем, но движения стали резкими, хаотичными.

– Мать не верит в самоубийство, – спокойно сказала я, наблюдая за ее отражением в зеркале. – Ищет ответы.

– Ответы? – Лика фыркнула, но это прозвучало нервно, фальшиво. – Какие ответы? Она сама… Она сама выбрала этот путь. – Она замолчала, будто спохватившись. – Я хочу сказать… она была в сильном стрессе. Премьера, ответственность… Все на нее давило.

– Говорят, у вас были частые конфликты с Алисой? – начала я издалека, фиксируя реакцию Лики.

Лика нахмурилась, ее пальцы нервно закрутили прядь черных кудрей.

– Конфликты? – Она фыркнула, но в ее голосе не было уверенности. – С Алисой конфликты были… как погода в апреле. Сегодня – солнце и объятия после удачной сцены, завтра – гроза из-за взгляда режиссера. Мы были… сложные подруги. Соперницы? Да. Но и соратницы. Вадим Крутов называл нас «Огонь и Лед». Алиса – этот неудержимый, светящийся изнутри огонь… а я, – она жестом обозначила себя, – контролируемый, расчетливый холод. Она могла вытащить из меня искренность на сцене, а я – приземлить ее порывы. Мы дополняли друг друга. И одновременно… пожирали. Роли, внимание, аплодисменты. Театр – это джунгли, детектив. Здесь дружат до первой звездной роли.

– Вы с ней общались в последний день? – спросила я.

– Мимоходом. Утром. Она была… странной. Возбужденной. – Лика махнула рукой, ее голос звучал раздраженно. – Говорила какую-то бессвязную чушь. Про то, что все изменится, про то, что правда всегда победит. Словно в бреду. Без толку тратить время – я не вникала. У меня свои заботы. Мой спектакль «Маскарад» на стадии постановки, ищут инвестора. Я была занята.

– Как вы думаете, о какой правде говорила Алиса? – Я сделала шаг ближе, мой голос оставался ровным, но настойчивым. – Это довольно конкретные слова для «бреда», Лика. Что именно она сказала? Дословно, если возможно. Для матери это может быть важно.

Лика замерла, тюбик крема в ее руке смялся окончательно. Она резко обернулась ко мне, ее темные глаза сверкнули смесью страха и раздражения.

– Дословно? – прошипела она. – Хорошо! Она схватила меня за руку тут же, в этом коридоре, перед утренней пробой. Глаза горят, как у фанатички! И выпалила: «Лика, ты не представляешь! Я, кажется, нашла… НАШЛА! Правду о том, кто я! Это же…» – Лика замолчала, сглотнув, ее взгляд метнулся по сторонам, будто боясь, что кто-то подслушал. – «Это же меняет все!» – закончила она тише, почти шепотом, имитируя возбужденный шепот Алисы. – Вот так. Бессвязно и громко. Я вырвала руку и сказала, что мне некогда слушать ее истерики перед премьерой. Что ей надо взять себя в руки, а не нести околесицу. – Лика выпрямилась, пытаясь вернуть себе надменность. – И я была права! Посмотрите, к чему привело ее зацикливание на каком-то бреде! Она сошла с ума от своих фантазий и наглоталась таблеток! А вы тут копаетесь!

– А о ее… происхождении? Слышали что-то? О том, что она не родная дочь Ольги Петровны? – Я задала вопрос прямо.

Искреннее недоумение мелькнуло в глазах Лики.

– Происхождении? Что вы? – Она пожала плечами. – Первый раз слышу. Хотя… теперь, когда вы говорите… – Лика задумалась на секунду. – Иногда в ее игре была… надрывность. Как будто что-то доказывала миру. Но кто из нас не доказывает? Театр – это вечное соревнование. – Она отвернулась, явно считая тему исчерпанной. – Если это правда – тем более повод для стресса.

– О чем еще она с вами говорила в последнее время?

– Говорила? – Она горько усмехнулась. – Последние месяцы она была одержима Джульеттой. Это было прекрасно и… пугающе. Она жила ролью. Но в тот день… утром… кроме слов про «правду», она сказала кое-что еще. – Лика задумалась, вспоминая. – Когда я набросилась на нее, она посмотрела на меня не с гневом, а с бесконечной усталостью и печалью: «Лик, ты не понимаешь. Театр – моя жизнь. Но чтобы идти дальше, мне нужно перестать бояться прошлого. Нужно узнать, откуда я пришла. Иначе я всегда буду играть, а не жить. Этот ключ… он может освободить меня». И ушла. Больше мы не разговаривали. – Лика отвернулась. – Теперь я понимаю, что она искала… а со стороны выглядела как сумасшедшая. Но освободило ее только… это.

Делая выводы из разговора, я решила подловить Лику и задала провокационный вопрос:

– Из-за чего у вас был последний конфликт в день смерти Алисы?

Лика замерла, потом медленно повернулась ко мне. Ее глаза сузились, в них вспыхнул настоящий гнев. Она с яростью выкинула тюбик крема в мусорное ведро.

– Кто вам сказал? Эта старая карга из костюмерной? Или режиссерский подхалим? – Она сделала шаг вперед. – Да, был спор! И что? Это театр! Здесь все ссорятся, кричат, ненавидят друг друга за кулисами и играют любовь на сцене! Это не повод для… для того, что случилось! Она была нестабильной! Эмоциональной! И она сама… – Лика снова запнулась, губы задрожали. – Она сама этого хотела! Понимаете? Хотела! Искала выход! И нашла его вот так… театрально! – Она почти выкрикнула последнее слово, указывая в сторону просцениума, где нашли тело. Потом резко вытерла тыльной стороной ладони щеку, где выступила слеза или капля крема. – Извините. Я больше не могу. У меня… репетиция.

– Один последний вопрос. – Я резко остановила ее: – Что вы делали в день происшествия с двадцати ноль-ноль до часа ночи?

Лика замерла, ее брови высоко поползли вверх в выражении преувеличенного удивления.

– Это был допрос, детектив? – холодно протянула она. – Хорошо. Играю по правилам. После репетиции, около восьми, у меня была деловая встреча. С потенциальным инвестором для моего «Маскарада». Новенький инвестор, в городе мало кто его знает. Имя Денис Карамазов. – Она произнесла имя с подчеркнутой значимостью. – Встретились в «Золотом» – ресторан на набережной. Обсуждали бюджет, концепцию, мою роль. Сидели долго. Ужинали. Он уехал около половины двенадцатого, кажется. Я расплатилась, вышла чуть позже. Заправляла машину на АЗС «Корона» на выезде из центра – чек, наверное, где-то есть. Домой приехала… около часу ночи. Спала. В театре в тот вечер больше не появлялась. – Она бросила на меня вызывающий взгляд. – Устраивает? Или проверите камеры «Золотого» и АЗС? Пожалуйста. Денис Карамазов – человек занятой, но, думаю, подтвердит встречу. Теперь я свободна?

Не дожидаясь ответа, Лика стремительно прошмыгнула мимо меня, запах ее дорогих духов остро ударил в нос. Ее «сама этого хотела» тянулось в воздухе тяжелым, ядовитым эхом. Не соболезнование. Оправдание? Или признание?

Следующей целью был Артем Головин. Спонсор. Его кабинет располагался на втором этаже, в бывшей ложе мецената. Меня провела напряженная девушка-секретарь с красными, опухшими от слез глазами. Ее движения были механическими, взгляд устремлен куда-то в пол. Воздух в приемной был густым от тишины и запаха дорогого, но удушливого освежителя.

– Подождите, пожалуйста. Артем Владимирович освободится через несколько минут и пригласит вас, – прошептала она, указывая на кожаное кресло. Голос – безжизненный, как у робота.

– Спасибо, – кивнула я, не садясь. – Вы давно работаете здесь? Знакомы были с Алисой Воронцовой?

Девушка вздрогнула, будто ее толкнули. Ее пальцы сжали край блузки.

– Да. Нет. То есть… работаю полгода. Алису… видела. Иногда. – Она уставилась в пол, чем напомнила мне ребенка. – Она… была очень талантливой.

– В тот вечер… в день, когда все случилось… – Я осторожно подбирала слова, стараясь звучать мягко. – Вы здесь работали? Может, видели что-то необычное? Слышали разговоры? Чувствовали какую-то… напряженность?

Она покачала головой слишком быстро, слишком резко. Волосы упали на лицо, скрывая выражение.

– Нет. Ничего. Все как всегда. Репетиция закончилась… все разошлись. Я ушла в семь. – Монотонно, как заученный урок. Ни одной лишней детали.

– А люди? Как они себя вели потом? В эти дни? – Я попыталась поймать ее взгляд, но она упорно смотрела вниз. – Шепчутся? Боятся? Кто-то ведет себя странно?

Секретарша глубоко вдохнула, ее плечи напряглись.

– Я… я не знаю. Я просто работаю. Печатаю бумаги. Отвечаю на звонки. – Она подняла на меня глаза, и в них читался немой ужас и мольба оставить ее в покое. – Я ничего не видела. Ничего не слышала. И не хочу… не хочу об этом говорить. Пожалуйста.

Ее тихий, но отчаянный шепот «пожалуйста» был красноречивее любых слов. Эта девушка была сломлена страхом или горем, но главное – она была закрыта. Заперта наглухо. Никакие вопросы, никакое сочувствие сейчас не пробьют эту стену. Она боялась. Боялась говорить. Боялась вспоминать. Боялась, возможно, самого Артема Головина, чей кабинет был в двух шагах.

Я поняла. Здесь, у этого порога, я не узнаю ничего. Только прочитаю в ее глазах общий для всех театральных работников лейтмотив: «Не ввязывайся. Не знаю. Не видел. Уйди».

– Я поняла. Простите, что побеспокоила, – тихо сказала я, отступая. Девушка лишь кивнула, повернулась и вышла за дверь, ее спина была напряжена, как струна.

Я опустилась в холодное кожаное кресло напротив зловеще закрытой двери кабинета Головина. Приемная дышала дорогой пустотой: полированный орех мебели, абстрактная картина в золотой раме, ваза с увядающими орхидеями – все кричало о деньгах и безразличии. Тишина здесь была иной, чем за кулисами, – не скорбной, а угрожающей. Как затишье перед ударом. Мысли крутились, как щепки в водовороте:

Страх секретарши – не от горя. От него. От Головина.

Кража снотворного, напротив… слишком удобно. Нужны связи или деньги, чтобы так чисто работать.

Алиса отказала ему в «покровительстве». Мотив мести? Или устранения проблемы?

«Она сама этого хотела» – слова Лики… Проекция? Или кто-то внушил Алисе, что смерть – выход?

Монастырь… Икона… Крестик на груди Алисы… Запутанный клубок…

Шаги. Твердые, размеренные, без спешки. Они прозвучали за дверью, вырвав меня из мыслей. Негромкий щелчок замка – и дверь распахнулась.

Артем Головин заполнил проем. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме, от которого веяло холодом и дорогим парфюмом с нотками кожи и металла. Его лицо – маска благополучия: четкие скулы, гладко выбритые щеки, коротко стриженные темные волосы с седеющими висками. Но глаза… Глаза были как у старого хищника: ледяно-голубые, оценивающие, лишенные всякой теплоты или сочувствия. В них читалась лишь усталость от навязчивой помехи и тонкий расчет. Он не улыбнулся.

– Татьяна Иванова? – Голос был низким, бархатистым, но без души. Как аудиокнига. – Прошу. Извините за ожидание. Дела.

Он отступил, жестом приглашая войти. Его кабинет поражал размахом: панорамное окно с видом на город, огромный стол из черного дерева, стеллажи с книгами в дорогих переплетах, которые вряд ли открывали. На стене – постеры спектаклей, спонсором которых был он. Храм власти и денег. Ни следа театральной души.

– Артем Владимирович Головин, – представился он, закрывая дверь. Не предложил сесть. Сам прошел за стол, опустился на кожаный трон. Сложил перед собой руки. – Соболезнования Ольге Петровне. Ужасная потеря. Алиса… была ярким талантом. – Слова звучали как заученный, обязательный ритуал. Ни капли искренности.

– Мать хочет понять, что случилось, – ответила я, не отводя глаз и оставшись стоять. – Официальная версия кажется ей… неполной.

– Официальная версия – единственно возможная, – отрезал Головин. – Депрессия. Стресс. Слабость. Театр – не место для слабых. Алиса не выдержала давления. Это трагедия, да. Но главная трагедия сейчас – отмененная премьера, сорванные контракты, убытки. И репутационные риски. Самоубийство в стенах театра – это дурной пиар, детектив. Очень дурной. – Он сел в кресло, сложив руки перед собой. – Я вложил в этот театр огромные средства. Теперь мне придется приложить еще больше, чтобы смыть этот… налет трагедии. Ваше расследование только подогреет ненужные сплетни. Оставьте мертвых в покое. Займитесь живыми. Полиция провела работу. Версия трагична, но логична.

– Логична? – Я позволила легкому сомнению окрасить голос: – Кража снотворного напротив театра в тот же вечер? «Удобное» отключение камер? Не кажется ли вам это… странным совпадением?

Холодные глаза сузились едва заметно. Над верхней губой дрогнула тонкая складочка.

– Мир полон совпадений, мисс Иванова. – Голос оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. – Криминал в нашем городе, увы, есть. Мелкие кражи – обыденность. Досадно, что это совпало с личной трагедией Алисы. Но связывать одно с другим – спекуляция. Полиция не нашла доказательств криминала. И мы, как уважаемое учреждение, доверяем их заключению.

– А пропажа иконы? Тоже совпадение? – Я бросила этот камень, наблюдая за его реакцией.

Ни тени волнения. Только легкая гримаса раздражения.

– Досадная утрата исторической ценности. Расследуется. Но при чем здесь смерть актрисы? Вы хотите нарисовать конспирологическую картину, мисс Иванова? – Он наклонился вперед, упершись локтями в стол. Его взгляд стал колючим, пронизывающим. – Правда, которую ищет Ольга Петровна… Иногда она бывает слишком тяжела. Иногда ее поиски приносят боль… другим. И разрушают то, что еще держится. Театр переживает шок. Спектакли отменены, репутация под ударом, инвесторы нервничают. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Ваше рвение понятно. Но не усугубляйте положение матери и театра. Оставьте прошлое в покое.

Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под совет. Угроза, обернутая в бархат.

– Прошлое иногда имеет свойство возвращаться, Артем Владимирович, – парировала я, держа его ледяной взгляд. – Особенно когда его хотят похоронить.

Головин медленно откинулся в кресле. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, которая не дошла до глаз.

– Вы были на онлайн-конференции с Дубаем в тот вечер? – спросила я, игнорируя его позу и выражение лица.

Головин чуть приподнял бровь.

– Разумеется. С шести вечера до полуночи. Вы можете запросить запись. Теперь, если все… – Он сделал жест в сторону двери, явно указывая на выход. – Я очень занят. Ликвидирую последствия.

Его слова были как пощечина. Циничные, расчетливые. Человек-лед.

Я не стала настаивать. Его алиби было железным? Кирьянов сомневался. Но здесь, в этом кабинете, веющем холодом и деньгами, я поняла одно: Артему Головину было глубоко наплевать на Алису. Его волновали только его инвестиции. Мог ли он устранить проблему? Если проблема угрожала его деньгам – возможно. Хладнокровно и эффективно.

Вадима Крутова, режиссера, одержимого Алисой, я нашла в буфете. Вернее, то, что от него осталось. Он сидел за столиком в углу, обложенный пустыми рюмками и бутылкой дешевого коньяка. Его когда-то выразительное лицо было одутловатым, седая щетина торчала клочьями, глаза мутные, плавающие. От него несло перегаром за версту. Он что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь на стуле.

– Вадим Сергеевич? – осторожно позвала я.

Он медленно поднял на меня взгляд. Долго фокусировался.

– А? Кто? Алиса? – Его голос был хриплым, разбитым. – Алиса… ушла. Навсегда. Как должна была. Как истинная артистка. – Он икнул, смахнул слюну с подбородка. – Умереть на сцене… Это… это высшая точка. Пик. Апофеоз! Она поняла это… раньше меня. Умница моя… Джульетточка…

Он схватил рюмку, опрокинул ее в рот, закашлялся.

– Все говорят… самоубийство. Глупость! Это… финал! Гениальный финал ее роли! Ее жизни! Она… она сыграла его… блестяще… – Слезы, густые и мутные, как он сам, потекли по его щекам. – А я… я должен был… понять… направить… – Он снова забормотал, опустив голову на руки.

– Что вы делали в ночь смерти Алисы? – попыталась я узнать хоть что-то.

– Пил… всю ночь… В «Подмостках»… Там… свидетели… все видели… как я… разбивался… как она…

Разговаривать с ним было бесполезно. Он был в другом мире, в мире своего горя, вины и алкогольного бреда. Его слова об «истинной артистке» и «гениальном финале» были жуткими, но алиби – стопроцентным. Весь бар видел, как он пил до беспамятства, Кирьянов проверял. Он физически не мог быть убийцей. Только соучастником чьей-то безумной идеи? Вряд ли. Он был сломан.

Я вышла на улицу, глотнула свежего воздуха. Холодный ветер ударил в лицо, но он не мог сбить эмоциональное состояние Лики Сомовой, ледяное послевкусие встречи с Головиным и пьяное забытье Вадима Крутова, которые тут же обрушились на меня воспоминаниями. Сделав глубокий вдох, я достала телефон, нашла номер Ольги Петровны в контактах и нажала вызов. Гудки казались бесконечными в тишине опустевшей улицы.

– Алло? – Голос женщины был хриплым, как после долгого плача. – Татьяна Александровна?

– Ольга Петровна, да, это я, – ответила я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя сама. – Извините, что беспокою.

– Что вы, что вы! – Она сглотнула. – Новости есть? Что-то узнали?

– Работаю, Ольга Петровна. Пока больше вопросов, чем ответов. Сейчас была в театре, поговорила с некоторыми людьми. – Я решила не пугать ее деталями встречи с Головиным. – Мне нужен номер телефона Станислава Борисова. Учителя музыки, который опекал Алису. Вы говорили, он с детства ей помогал. Он может знать что-то важное, о чем не догадывается даже полиция. Отправьте, пожалуйста, мне его в сообщении.

– Станислав Игнатьевич? – В голосе Ольги послышалась теплая нота, редкая сейчас. – Да, конечно! Добрый, душевный человек. Он… он очень любил Алису. Как дочь, наверное. У него своих детей не было. – Она замолчала на мгновение. – Хорошо, отправлю сразу после нашего разговора. И адрес, если надо? Он живет недалеко от консерватории, на улице Глинки, дом семнадцать. Всегда там жил.

– Отлично, спасибо. Напишите и адрес тоже, – уточнила я. – И еще одна просьба, Ольга Петровна. Мне нужно… осмотреть комнату Алисы. Ее вещи, компьютер, если он есть. Возможно, там остались какие-то записи, намеки, что она искала, с кем общалась в последние дни… Я знаю, это больно, но…

– Приезжайте! – Ольга Петровна перебила меня, и в ее голосе впервые зазвучала не тень, а искра решимости. – Приезжайте хоть сейчас! Я ничего не трогала в ее комнате. Ни одной бумажки, ни одной вещи. Все как было… как до… – Голос снова дрогнул, но она взяла себя в руки: – Компьютер ее стоит на столе. Пароль… пароль я не знаю. Но вы детектив, наверное, разберетесь? Приезжайте, когда вам удобно. Я дома. Всегда дома теперь.

Ее готовность открыть самое больное место – комнату дочери – тронула и обожгла одновременно.

– Спасибо вам огромное за доверие, Ольга Петровна. Я понимаю, как это тяжело. Давайте… давайте я приеду завтра утром? – предложила я, понимая, что сейчас уже поздно, а ей нужен хоть какой-то отдых. – К десяти подойти? Чтобы дать вам время…

– К десяти? Да, да, конечно. – Она согласилась быстро, почти с облегчением. – Я буду ждать. Чай приготовлю. Ищите, Татьяна Александровна. Ищите все, что может помочь. Я готова на все. Только правду.

– Хорошо. До завтра, Ольга Петровна. Постарайтесь отдохнуть. – Я попрощалась, чувствуя тяжесть возложенной на меня ответственности.

– До завтра… – Ее голос почти растворился в трубке перед отключением.

Я опустила телефон. Номер Борисова и адрес светились на экране. И завтра – комната Алисы. Новые ключи в театральном лабиринте. И пока где-то в тени Артем Головин намекал на опасность открываемых дверей, Лика Сомова пряталась за алиби с инвестором, а Вадим Крутов упивался несостоявшимся финалом Джульетты, Станислав Борисов казался островком старой доброты. Надо было идти туда, где Алиса была самой собой. В ее квартиру.

Искать ответы в ее личных вещах, в ее дневнике, в ее молчаливых стенах. Может быть, там, среди ее секретов, скрывалась разгадка театральной смерти Джульетты. И ключом мог стать тот самый серебряный крестик, указавший на этот странный, темный, но «праведный» путь.