Серый свет утра едва пробивался сквозь пыльные окна городского отдела полиции, смешиваясь с запахом дешевого кофе, старой бумаги и безысходности. Я, чувствуя себя чуждым элементом в этом бюрократическом муравейнике, ждала в коридоре. Мои каблуки стучали по линолеуму, созвучно большим часам на стене, отсчитывающим томительные минуты. Я перечитывала заключение полиции, которое мне оставила Ольга Воронцова.
«Воронцова Алиса Викторовна. Дата рождения: 15 августа 1999 года. Дата смерти: 12 сентября 2020 года. Полных лет: 21.»
Причина смерти: «Острая сердечно-сосудистая и дыхательная недостаточность, вызванная отравлением снотворным. В крови и тканях печени обнаружена летальная концентрация препарата, многократно превышающая терапевтическую дозу».
Отсутствие насилия: «Признаков насильственной смерти, повреждений, указывающих на борьбу (ссадины, кровоподтеки на руках, шее), удержание, асфиксию (переломы хрящей гортани, точечные кровоизлияния в глазах) – не выявлено».
Время смерти: «Предположительно между 23:00 и 01:00 ночи. Последний раз ее видели живой около 22:30, после окончания репетиции».
Поза и обстановка: «Поза тела – лежа на спине, руки вытянуты вдоль тела и на груди – характерна для добровольного приема препарата и потери сознания. Однако отмечена выраженная неестественная театральность позы: правая рука с зажатым флаконом вытянута строго параллельно телу, левая ладонью вниз аккуратно лежит на груди, складки тяжелого парчового платья в области бедер и ног намеренно расправлены, светлые волосы уложены веером без признаков беспорядка. Общая композиция производит впечатление тщательной постановки».
Флакон: «Пустой флакон с маркировкой снотворного (10 мг/таб.) найден крепко зажатым в правой руке. На флаконе и его крышке отсутствуют четкие отпечатки пальцев погибшей, обнаружены лишь смазанные следы, что нехарактерно для человека, самостоятельно открывавшего и опорожнявшего емкость, особенно в состоянии нарастающего действия сильнодействующего препарата. Следов рвотных масс на одежде, теле или рядом с телом не обнаружено».
Желудочное содержимое: «В желудке обнаружены небольшие остатки нерастворившейся взвеси, по составу соответствующей измельченным таблеткам снотворного. Однако количество остатков не соответствует объему таблеток, необходимых для достижения найденной в крови концентрации. Это может указывать на частичное введение препарата иным путем (например, через зонд или шприц) или на неполное растворение/всасывание».
Следы инъекций: «При осмотре кожных покровов в типичных местах (локтевые сгибы, кисти рук, лодыжки) свежих следов инъекций не обнаружено. Имеются старые зажившие следы, вероятно, медицинского происхождения (анализы)».
Токсикология: «Помимо снотворного, в крови в незначительных нетоксичных концентрациях обнаружены кофеин (вероятно, из выпитого ранее кофе или чая) и этанол (в концентрации, соответствующей примерно 50 г вина, выпитых за 3–4 часа до смерти – незадолго до или во время репетиции). Других психоактивных веществ, ядов или алкоголя в опасных концентрациях не выявлено».
Предварительное заключение: «Смерть наступила в результате острого отравления снотворным. Обстоятельства обнаружения тела (поза, флакон, место) и отсутствие признаков насилия первоначально указывают на самоубийство. Мотив – предположительно острый стресс, связанный с предстоящей премьерой, и/или невыясненные личные проблемы. Однако имеются несоответствия и странные детали (неестественная поза, укладка волос и одежды, состояние флакона и отсутствие четких отпечатков, недостаточность желудочного содержимого, отсутствие рвоты), требующие дополнительной проверки и исключающие однозначность версии о суициде на данном этапе расследования».
Дверь кабинета подполковника Кирьянова открылась, выпустив потрепанного жизнью участкового с пачкой бумаг. Изнутри донесся знакомый хрипловатый голос:
– Иванова? Заходи. Не загораживай проход.
Кабинет Кирьянова был отражением его характера: функциональный до аскетизма, слегка неряшлив, но с намеком на скрытый порядок. Стол завален папками, на стене – схема города с разноцветными кнопками. Сам подполковник, в рубашке с расстегнутым воротником и с неизменным плащом, накинутым на спинку стула, жевал бутерброд, устало разглядывая монитор. Он кивнул на стул напротив.
– Ну? – спросил он, глядя на меня. – Пришла по Воронцовой? Я так и знал. Материнское сердце не обманешь. Сидишь, вся такая решительная, с папочкой. – Рассмеявшись, он махнул рукой в сторону стула. – Выкладывай, что не так, по-твоему. Официальная версия – самоубийство. Стресс, таблетки. Все сходится.
Я села, положила папку с копией заключения на край стола, не загораживая ему обзор экрана.
– Не все, Владимир Сергеевич, – сказала спокойно, но твердо. – И ты это знаешь. Иначе бы не позволил матери забрать копию так быстро и не смотрел бы сейчас на меня как на последнюю надежду разворошить это осиное гнездо по-тихому.
Кирьянов тяжело вздохнул, отодвинул бутерброд и потер переносицу.
– Тань, не начинай. У меня и так дел выше крыши. Дело закрыто. Формально – чисто. Начальство довольствуется: скандал минимальный, премьеру перенесли, спонсоры не разбежались. Ты же понимаешь, Театр имени Чехова – это не просто сцена, это лакомый кусок и куча интересов. Шеф сказал: «Самоубийство. Точка». Ищи себе другую работенку.
– А нестыковки? – не отступала я. – «Неестественно театральная поза» в заключении вашего же эксперта? Актриса на пике карьеры, за день до триумфа, принимает смертельную дозу снотворного прямо на сцене в костюме? И мать клянется, что у дочери не было повода. Вы в это верите? По-человечески?
Кирьянов помолчал, его взгляд стал жестче. Он оглянулся на дверь, убедившись, что она прикрыта, и понизил голос:
– Ладно. По-дружески. Только, Тань, чтоб нигде моего имени. И если что – я тебя не видел, ничего не говорил. Поняла?
Я кивнула, не сводя с него глаз.
– Версия самоубийства – дырявая, как решето, – прошипел он. – Начнем со снотворного. Откуда оно у нее? Рецепта нет. Ни в одной аптеке по ее данным не отпускали. И вообще – она им не увлекалась, по словам всех, кого допрашивали. Коллеги, мать, врач театральный – ноль. А тут – летальная доза. Откуда?
Он щелкнул мышкой, вывел на экран отчет.
– Вот. Аптека «Фарма-Плюс». Прямо напротив театра. За день до смерти, вечером. Кража. Пропал весь запас снотворного. Штук двадцать флаконов. Вломились через заднюю дверь, пока фармацевт в подсобке была. Вынесли только его, больше ничего. Целенаправленно. И камеры наблюдения… – Кирьянов горько усмехнулся. – Угадай? Не работали. Поломка зафиксирована за час до кражи. Удобно, да?
– А камеры на ближайших улицах? Может, они кого-то зафиксировали? – спросила я.
Кирьянов хмыкнул, снова запуская пальцы по переносице, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость.
– Камеры? – Он щелкнул мышкой, открывая другую папку. – Вот сводка. Улица Чехова, входы в театр, подъезды соседних зданий… Муниципальные камеры – как обычно, половина «болела». Остальные работали, но… – Он развернул экран ко мне, показывая несколько размытых кадров ночной улицы. – Видишь? Углы обзора – дурацкие. Тротуар перекрыт ветками этих проклятых лип, что шеф города сажать любит. Фонари – половина перегорела, не меняют. Вот, смотри: аптека «Фарма-Плюс». Камера над входом смотрит строго вниз, на дверь. Видит только макушки входящих и… тротуар метра на полтора перед входом. А задний вход, где взлом, – он во дворе. Там камеры нет вообще. Муниципальная камера на столбе через дорогу… – Он тыкнул в экран. – Вот ее ракурс. Она бьет вдоль улицы, к перекрестку. Боковой проулок к заднему двору аптеки – в мертвой зоне. Как будто специально спроектировано.
Он переключил картинку.
– Ближайшая рабочая камера – на банке, через два дома. Но, Тань, смотри сам ракурс. – На экране был вид на центральный вход банка и часть тротуара. – Она фиксирует движение по главной улице, подъезд к банку. Поворот во дворы? Чуть-чуть, краем кадра. И качество – хоть плачь. Ночью, при таком освещении… Пятна. Тени. Люди – неопознаваемые силуэты.
Кирьянов откинулся на стул, его лицо выражало профессиональное раздражение, смешанное с привычной безнадегой.
– Что мы имеем за релевантный период? С 20:00 до 22:00 вечера, когда предположительно произошла кража? – Он зашелестел распечаткой. – Камера над аптекой: зафиксировала семь человек, вошедших в аптеку через главный вход. Все – обычные покупатели, лица размыты, но опознаваемы по одежде. Никто не выходил с крупными сумками. Банковская камера: за тот же период – двенадцать прохожих, три автомобиля, подъехавшие к банкомату. Ни одного человека или машины, свернувших явно в проулок к заднему двору аптеки. Был один силуэт, мелькнувший на краю кадра возле поворота во дворы около 21:15. Мужчина? Женщина? Рост средний? Одет в темную куртку с капюшоном? Шапку? Не поймешь. Шел быстро, скрылся в тени деревьев. Больше – ноль. Никаких подозрительных авто с номерами, никаких явных переносов мешков или коробок. Призрак.
Он швырнул распечатку на стол.
– И это все. Ни тебе лица, ни машины, ни четкого времени. Вор знал мертвые зоны. Знал про поломку камеры над аптекой (которая, кстати, оказалась банально выдернутым из розетки шнуром – не взлом, а тихий саботаж). И унес только снотворное. Целевая кража, Таня.
Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.
– Вот тебе и «самоубийство». Кто-то очень постарался, чтобы у Алисы Воронцовой оказался именно этот препарат, именно в смертельной дозе и именно в тот вечер. И сделал это так, чтобы не оставить нам ни одной зацепки на камерах. Профессионально. Или очень удачливо. Теперь понимаешь, почему шеф сказал «точка»? Пытаться раскручивать такое без явных улик и с давлением сверху? Это биться головой о бетонную стену. Убийца, если он есть, прикрыт. И не только камерами. – В его голосе прозвучала горечь. – Спонсоры, связи, репутация театра… Все это важнее одной мертвой актрисы для тех, кто принимает решения. Формально – самоубийца сам раздобыл таблетки? Украл? Ну, может быть. Доказать обратное мы не можем. Вот и вся песня.
Я молчала, переваривая информацию. Картина прояснялась и одновременно усложнялась. Целевая кража снотворного. Выверенные действия. Умение оставаться невидимым. Это говорило о планировании и, возможно, о связях или опыте.
– А частные камеры? – спросила я, цепляясь за любую возможность. – Магазины рядом? Кафе? Сам театр? У них же должны быть свои системы.
Кирьянов пожал плечами, но в его глазах мелькнул слабый огонек – он сам это проверял.
– Театр… – Он снова пошелестел бумагами. – Внутри камеры есть: фойе, гардероб, коридоры к администрации. На сцену, в гримерки, в цеха – нет. Руководство всегда было против: «Творческая атмосфера», «недоверие артистам». Запросы за последние 48 часов у них есть. Ничего полезного по периметру или задним входам. Кафе «Богема» напротив: камера смотрит на свою веранду и вход. Улицу видит краем. Ничего подозрительного в тот вечер не зафиксировали. Сувенирная лавка «Маска»: камера сломана две недели. Дорогой бутик одежды: их камера высокого разрешения бьет только на витрину и свой порог. Улица – не их зона интересов. – Он развел руками. – Тупик, Таня. Призрак растворился. Снотворное для Алисы Воронцовой появилось из ниоткуда. Как по волшебству. Точнее, как по хорошо продуманному плану. И твоя «охота» начинается с призрака и украденных таблеток. Веселенькое дело. Все еще хочешь в это влезать?
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кража нужного препарата напротив места преступления. Отключенные камеры. Это уже не совпадение. Это план.
– А-а-а, да, ты еще не знаешь, – вспомнил Кирьянов, – пропажа. В день смерти Алисы. Реликвия театра. Старинная икона святой Елизаветы, семнадцатый век. Подарок от того самого Серафимовского монастыря в Покровске. Интересно, что подарили ее в день, когда Алиса – тогда еще малышка Аля Воронцова – пришла в театр в первый раз, в детскую студию. Символично, да? Висела в кабинете директора под пуленепробиваемым стеклом. И – бац! – исчезла. Ни взлома, ни следов. Как сквозь землю провалилась. Директор орет, спонсоры недовольны, мы голову ломаем. Связь с убийством? Не знаю. Но совпадение слишком уж подозрительное.
– В честь чего подарили икону театру? – заинтересовалась я.
Кирьянов наклонился вперед, глаза его заблестели, его голос стал еще тише, почти шепотом, как будто само упоминание иконы требовало осторожности.
– Икону подарили театру ровно четырнадцать лет назад, Алисе было тогда семь лет, – начал он, отчерчивая пальцем невидимую линию на столе. – В день открытия детской театральной студии «Маска». Торжественное событие. Монахини из Серафимовского монастыря приехали с делегацией – это ведь их земли исторически, их покровительство над городом. Дарение иконы святой Елизаветы было жестом благословения искусства, покровительства юным талантам. Считалось, что святая Елизавета, покровительница сирот и страждущих, будет оберегать детей в студии.
Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным.
– А теперь самое интересное. Ты же знаешь, откуда Алиса? Подкидыш. Нашли ее у ворот того же Серафимовского монастыря. И как ты думаешь? – Кирьянов посмотрел на меня, давая догадаться. – В день открытия объявляют, что Алиса в списках первых учащихся театральной студии. Совпадение? Возможно.
Он постучал пальцем по столу для акцента.
– Ольга Воронцова тогда еще работала в монастыре. Она была среди тех, кто нашел младенца. И именно она привела маленькую Алису записываться в ту самую студию «Маска» в день ее открытия! Представляешь картину? Торжество. Речь директора. Монахини. И вот выходит вперед настоятельница, вручает икону директору театра под аплодисменты… а в это время Ольга держит за руку маленькую белокурую девочку, которая впервые в жизни переступает порог театра. Символично, да? Как будто икона и девочка – две части одного дара монастыря городу. Или… одной истории.
Кирьянов отхлебнул остывший кофе, поморщился.
– И вот теперь Алиса, та самая девочка-найденыш, подаренная городу монастырем, убита на сцене театра, который получил икону в день ее прихода. И в тот же день икона бесследно исчезает. Слишком много совпадений, Тань. Слишком. Шеф считает это ерундой – мол, икона ценная, ее могли украсть на заказ в любой момент. Но я… я чувствую тут связь. Монастырские стены могут хранить не только молитвы.
Он тяжело вздохнул и откинулся на стул, его лицо было усталым и озабоченным.
– И последнее… Мелочь, но зацепила. – Он порылся в одной из папок, достал прозрачный пластиковый пакетик с маленьким предметом внутри. – Нашли на Алисе. Серебряный крестик. Обычный, небогатый. На цепочке. Когда тело осматривали, он был на ней. Ничего особенного вроде бы. Но… – Кирьянов покрутил пакетик в руках. – Он был под платьем. Плотно прижат к телу. Не как просто украшение, а… будто спрятан. Или дорогой как память. В отчете он мельком упомянут, но значения не придали. Я его… изъял до передачи вещей матери. На всякий случай. Для тебя по старой дружбе.
Он протянул мне пакетик. Через прозрачный пластик был виден небольшой серебряный крестик простой работы, чуть потемневший от времени. Цепочка тонкая, тоже серебряная. Ничего выдающегося. Но я почувствовала странный импульс, исходящий от него. Или это было воображение?
– Спасибо, – сказала я.
– Бери. – Кирьянов сунул пакетик мне в руку. Его пальцы были холодными. – Вернешь, когда дело закроется. Официально.
Я крепко сжала пакетик в ладони. Холодок металла ощущался даже сквозь пластик.
– Спасибо, Киря, – тихо сказала я. – Верну. По протоколу.
– По протоколу не будет, Тань, – мрачно пробурчал Кирьянов, снова утыкаясь в монитор. – В этом деле пахнет чем-то большим, чем депрессия актрисы. Театр, спонсоры, монастырь, старинная икона… Будь осторожна. Все, иди, пока тебя не увидели.
Я встала, сунула пакетик с крестиком во внутренний карман пиджака, где он упал холодным камнем у сердца. Взяла свою папку.
– А алиби подозреваемых? – вспомнила я напоследок.
Кирьянов фыркнул, не отрываясь от экрана.
– Какие подозреваемые? Самоубийство, забыла? Но если тебе для галочки… Головин – спонсор – онлайн-конференция с дубайскими инвесторами. Запись есть. Сомова – ужин с новеньким инвестором спектакля, человек подтверждает. Крутов – режиссер – упился в стельку в «Подмостках», бармен и свидетели в ажуре. Борисов – учитель музыки – давал урок студентке дома, она клянется. Все прикрыты, как танки. Теперь – марш. И помни: я тебе ничего не говорил.
Я вышла из кабинета, ощущая тяжелый взгляд Кирьянова у себя на спине. В коридоре ускорила шаг. Холодок крестика во внутреннем кармане казался теперь не просто ощущением, а звенящей реальностью. Кража снотворного, пропавшая икона, спрятанный крестик… И везде – тень театра и монастыря. Ольга Воронцова была права. Здесь пахло убийством.
Я вышла на улицу. Утро разгулялось, но солнце не радовало. Городской шум обрушился на меня, но внутри была странная тишина. Присела на ближайшую скамейку. Машинально достала из сумки маленький мешочек с гадальными костями. Мне нужно было… направление. Подтверждение. Или предостережение. Я достала крестик и зажала в левой руке пластиковый пакетик, ощущая угловатую форму креста сквозь материал. Правой рукой встряхнула кости в мешочке, сосредоточившись на хаосе мыслей: Алиса, театр, икона, монастырь, кража, ложь…
Выбросила три кости на папку, что лежала на коленях. Кости подпрыгнули, замерли.
22 + 28 + 9
«Ваш жизненный путь не только правильный, но и праведный».
Я замерла, глядя на кости. Праведный путь. Искать правду для убитой девушки. Расследовать, несмотря на закрытое дело, на слова Кирьянова об опасности, на паутину лжи и железных алиби. С этим странным крестиком, который пыталась скрыть юная актриса, в кармане.
Ирония ситуации ударила меня с новой силой.
Праведный путь детектива, копающегося в грязном белье театральных интриг и криминальных тайн монастыря? Праведный – или просто самоубийственный?
Я собрала кости обратно в мешочек, сунула в сумку. Вернула на место крестик, который по-прежнему лежал холодным грузом. «Праведный…» Значит, вперед. К театру. Начать с тех, кто видел Алису последней, кто мог что-то знать. Кто ненавидел, завидовал, боялся.
Я поймала такси. Адрес: Театр имени Чехова. Пора заглянуть за кулисы, где разыгралась настоящая трагедия, далекая от сценического пафоса. Серебряный крестик в нагрудном кармане напоминал о спрятанной тайне, а слова костей звучали в ушах ироничным, но неумолимым приговором: путь начат. И он – праведный. Каким бы опасным он ни был.