«Не успеваем спасать одного больного, как тут же не успеваем спасать другого», – обычно так рассказывал о своем тяжелом дежурстве нам, пришедшим утром на смену в реанимацию хирургического профиля, опытный старший коллега.

Мы с интересом слушали на утренних конференциях его доклады и старались запомнить своеобразный реанимационный сленг, который несколько отличался от скоропомощного «ушиба всей бабки». На рабочем столе его компа висела папка «Очепятки»[85], в которой были скопированы опечатки из наших дневников и записаны оговорки с врачебных обходов. Главным было не перепутать ее с папкой «Клинические рекомендации», где «больному, осложненному по сердцу» при «аускультативно жестоком дыхании продавался[86] кислород 3 л/мин», а в зонд капали разных лекарств «до 17 % литров в сутки». На УЗИ ОБП (органов брюшной полости) у него были видны диффузные изменения печени и поджелудочной железы, а также, неизвестно откуда прилетевший, «выраженный метеорит[87]». Если «у больного был задержан стул, да так, что и газы не доходили[88]», то применялась интенсивная терапия гомеостазов по Эсмарху, до появления «самостоятельного адекватного стула».

Особенно сложно было лечить гипонатриемию при сольтеряющем синдроме у больных после ЧМТ или инсульта.

У этих пострадавших, переживших отек/набухание головного мозга, физиологический осмостат часто сдвигался в ту или иную сторону. Если в анализах наблюдалась упорная гипонатриемия, то на утренней конференции, не спрашивая самого пациента, принималось решение на завтрак «солить ему яйца».

Вам смешно?

На здоровье!!!

Зато больной при этом «жаболы на обли не предъявлял[89]», несмотря на то, что его «тяжесть состояния была обусловлена основной хирургией», а в анализе крови определялся «оксифильный порнобласт[90]».

У каждого практикующего доктора, претендующего на внимание медсестер, есть свой стиль общения, особенно с операционной сестрой. Например: «Маша, кинь в меня, пожалуйста, «цапкой» и парой салфеток!» – подразумевается как просьба подать зажим и прокладки для крепления интубационной трубки.

Со своей анестезисткой важно иметь полное взаимопонимание, ведь только она знает, что за препарат для наркоза набран в шприце, и звучащее в ночи операционной «Блин! Ничего не вижу! Отсос – Петрович! Сделай Селика! Семерку! Теперь катер. Пошла струя! Налепи датчики-передатчики… Синус. Давление? Накрути доп! Все путем» ей понятно без переводчика: при прямой ларингоскопии голосовая щель не видна, надо отсанировать рото- и гортаноглотку электроотсосом, затем, во избежание регургитации, прижать пищевод между трахеей и позвоночником и поставить в трахею больному трубку диаметром 7 мм, затем поставить катетер для инфузий в центральную вену, подключить кардиотоник допамин, стабилизировать АД, а также помочь с мониторингом пульсоксиметрии и сердечного ритма.

После атравматичной интубации и катетеризации:

– Шикардос! Спасибо, Тань! Ты не видела, где я дел свои очки от зрения?

– Наверное, в ординаторской забыли. С добрым утром, доктор!

А в телефоне звонит будильник, заведенный на 05:30.

Но бывают и форс-мажор situations, когда мониторингом состояния больного становится врачебная интуиция.

Например, заезжает пациент после кардиохирургической операции «на ИВЛ транспортным монитором», и до подключения к прикроватному мониторингу, глядя на него, мне становится понятно – труп.

Причем еще теплый и розовый, но без пульсации на сонных артериях.

– Он стоит! Качаем!

Первым включается ведущий хирург с огромадным интеллектом в тщедушном тельце – начинается непрямой массаж сердца.

Но прокачать здоровенного мужика он не может.

Я беру его руки сверху в замок, и уже в две докторские силы под мой счет «Раз, и! Раз, и!» мы обеспечиваем нормальный сердечный выброс фибриллирующего сердца.

Его ассистент (гордость горского народа) в это время прикладывает утюги дефибриллятора и набирает бифазный заряд электрического тока.

Одновременно его учитель начинает усиленно дергаться между молотом (руками реаниматолога) и наковальней (грудиной больного), пытаясь вырваться из электрической дуги, что вот-вот замкнется.

Но команды-то «От стола!» нет!

На всякий случай я выпускаю зажатого хирурга, и он по инерции отлетает в сторону.

Команда «Разряд!» так и не поступает, и меня трахает всеми 360 Дж.

Не то чтобы я задергался, как на электрическом стуле, но моя правая рука, ладони которой коснулся «утюг» дефибриллятора, как-то онемела.

– Давно меня убить хотите? – продолжаю качать одной левой.

На мониторе появляется устойчивый синусовый ритм.

Коллеги-реаниматологи оттаскивают меня от больного, зачем-то укладывают на свободную койку и собираются подключить к мониторингу ЭКГ, АД и ЧСС: а вдруг, после воздействия электрического тока, у самого реаниматора начались нарушения сердечного ритма?

Спасибо, дорогие, только не сейчас…

У меня есть еще одно о-о-очень важное дело!

Ведущий хирург надолго закрывается в туалете, а я в поисках его ассистента разминаю свою правую руку.

А что?

Я сейчас, между прочим, при всем честном народе током е**ый и за свои действия не отвечаю!

– Ну Константин Юрьевич! Мы все понимаем, но зачем же так? Он не хотел! Он же хирург, он человек, в конце концов! А незаменимых больных не бывает. Этому, жахнутому вместе с вами, надо забинтовать ноги, пока у него не встанет, – останавливает меня вышедший из операционной зав. кардиохирургическим отделением.

Этот случай можно было вообще оформить как производственную травму и срубить бабла со всего тейпа братского народа, спустившего с гор это «светило» кардиохирургии. Но хорошо, что в случае со мной все обошлось без последствий: больной к утру отошел от наркоза, благополучно был отлучен от ИВЛ, и по записям в дневнике дежурного реаниматолога, «на адекватном спонтанном дыхании жаловался на спутанность сознания».

Мне после рассказали, что когда-то в соседней реанимации был аналогичный случай – после разряда дефибриллятора доктор отлетел, а его тапки остались у кровати с только что спасенной жизнью. Присутствующие не сразу поняли, ЧТО произошло и на минуту подзависли: было не совсем ясно hu is hu жив, а кто мертв и кого надо спасать в первую очередь.

Вот как бы я сам поступил в этом случае?

С такими мыслями я подходил к больничной автостоянке, а моя черная Corolla на автозапуске приветливо мигала мне фарами.

Повернул ключ зажигания – одновременно включилось радио.

Я ехал домой, выруливая по МКАД одной левой, а по «Ретро-FM» звучал голос молодого Антонова: «Вот так бывает!».

Больной был жив, и было все по барабану, несмотря на очепятки, допущенные в истории болезни.