Наша жизнь состоит из случайностей, с этим никто из бывалых людей спорить не станет. Однако психологи, инженеры человеческих душ, говорят о том, что мотивы наших поступков на 93 % определяет подсознание, поэтому сознательные и ответственные граждане мы всего лишь на 7 прóцентов!

Итак, эти события (как осознанные, так и неосознанные) происходили в августе, в мегаполисе, при густой жаре, когда счастливые и несчастные доктора менялись местами под солнцем в соответствии с графиком отпусков.

В 07:30 утра у служебного въезда в клинику имени всех святых, в кардиохирургии просиявших, как почивших, так и ныне живущих, удостоенных в соответствии с иерархией званий первых, вторых и третьих после Бога, не доехав каких-то полметра до шлагбаума, остановился хорошо известный охране автомобиль, из которого никто не вышел. Больше того: из открытого окна даже не протянулась рука с пропуском… У дежурившего охранника сработало реле переключения нервного импульса с коры больших полушарий на мотонейроны, он бросил кроссворды и направился к машине. На вверенном объекте назревала нештатная ситуация…

Здесь по законам жанра следовало бы написать, что после остановки сердца Третьего после Бога, находящегося в этом авто, тут же раздался непрерывный сигнал клаксона, такой громкий и пронзительный, что даже Первый прервал свое вступительное слово на утренней конференции – и у всех сотрудников одновременно пришла СМС, потому что сократовский лоб профессора упал на руль и сигналил последними импульсами кислородголодающего серого вещества мозга… Но такого почему-то не произошло.

В это время я уже практически отдежурил в реанимации, написал все дневники, пил кофе и ждал смену, чтобы побыстрее «сдаться».

Тем временем охранник, едва подойдя к машине, опрометью метнулся назад в каптерку и стал бешено накручивать «вертушку» – и попал с первого раза, безо всяких там «барышня, соедините…». И вот уже от приемника через стоянку, превышая допустимую скорость раз в 20, летел «Ниссан» спасения! Пилот, резко затормозив у шлагбаума, перетащил бездыханное тело Третьего к себе на заднее сиденье. Звонок другу – и вот уже выбегает реанимация.

– На сонной пульса нет!

– Качаем! (Непрямой массаж сердца.)

– Трубу! (Интубация трахеи прямо на асфальте у приемника.)

– «Амбушку»! Дышим! (Захлопал дыхательный мешок.)

– Адреналин 2 куба в трубу! (2 мл адреналина в интубационную трубку.)

– Поехали!

На ходу непрямой массаж сердца – и каталка затарахтела к спасительным вратам!

…За вратами, после суточного дежурства, метался доктор в запотевших очках, пытаясь поскорее свалить на другую работу: куда они, бл**ь, все уе**ли? (То есть где смена?) Времени-то сколько? Чего я их ждать должен? Ну, плохо кому-то в приемнике стало – сами разберутся! (На самом деле уходить-то не особо хотелось.)

– Константин Юрьевич, вы все на сутках сделали? И даже написали? Так идите уже! – сам руководитель отделения отпускает.

– А падазьдите, позалуста! (О Господи! Ты-то откуда взялся?!) Спасиба вам, сто науцили миня ставить подключички, включать аппарат (аппарат ИВЛ, значит) и писать дневники! Наса ардинатура заканцивается, завтра уезаем (на ишаках по ходу!). Вот вам, увазаемый Костантин Юлевич, коняк тюкменский и закуська (шарики какие-то, на овечий помет похожие).

– Ну ладно, спасибо большое! Понял, как интубировать на самдыхе? На реанимации сломать грудину, но не ребра, качать, не прерываясь, 100 раз в минуту! (А самому уходить как-то все больше не хочется.)

И вот колесница спасения, тарахтя, закатывается в 1-ю палату на свободную койку.

Самый сильный бодро качает, Самый-Самый отдает команды матом – и мозг доктора включается с радостным подсознанием: дождался!

– Андрей, давай сменю!

– Не надо!

– Дефибриллятор! Что на мониторе?

– Мелковолновая!

– Набирай 260! От стола! Разряд! Качаем! Что там?

– Крупноволновая!

– Качаем, качаем! Адреналин куб в разведении! Кордарон[77] 300 и набирай еще 300 джоуле́й! От стола! Разряд! Стоп машина!

На мониторе пошел синус (восстановился правильный сердечный ритм), на магистралях (сонных и бедренных артериях) пульсация все сильнее, и что-то теплое уже капало мне в правый тапок – значит, среднее артериальное давление поднялось выше 60 мм рт. ст., и почки заработали!

…Где-то я его видел… Лоб высокий, благородное лицо не успела омрачить посмертная маска. Реанимационная бригада перестала материться. А чего здесь собралось столько академиков и членов-корреспондентов РАН (надо сказать, весьма вялых в процессе оживления организма их ученого собрата)? Запоздало дают советы и рекомендации, дабы сохранить коллективно-бессознательное научное лицо, начинают приходить в себя и мучиться: пил утром нитроглицерин или забыл? «Алло, дорогая, глянь там на тумбочке такие таблеточки – 2 желтеньких и 3 красненьких – лежат?»

Я в сторонке потихоньку отжимаю мокрый носок. (Сестры, милые! Сколько раз просить: когда ставите мочевой катетер, удлиняйте его в мочеприемник, а не мне в тапок!)

Дальше, как обычно, на вторую работу – по пробкам, с опозданием. Звонит заведующая:

– Когда будешь? Хирурги уже подают! (Больного в операционную.)

В больнице – скоро, а дома – часов в 10–11. А завтра среда – дежурю в инфарктной реанимации. Когда же это все закончится?

Вечером созвонился со своими магами и чародеями. Они рассказали, что причиной остановки кровообращения у нашего коллеги был тромб в левой коронарной артерии. После успешной реанимации сразу выполнили коронарографию[78] и поставили стент. На вторые сутки отключили седацию. Наш пациент проснулся в ясном сознании, постреанимационная болезнь его проигнорировала, и после отключения от ИВЛ Третий, несмотря на 40-минутное отсутствие на нашей грешной земле, рассказал Первому, как собирается выполнить запланированную операцию. Невропатолог, присутствовавший на этом скрытом консилиуме, просчитывая в уме баллы по Глазго, больше смотрел на Первого, который в свои 80 лет был ближе всех к самому Господу Богу. На третьи сутки перевели в палату с характерными жалобами на боли в нижней трети грудины и академическими претензиями супруги:

– У него и так инфаркт случился, чуть не умер, а вы еще и грудину переломали!

На что Самый-Самый ответил:

– А знаете ли, он меня давно на обходах доставал – и так хотелось ему уе**ть!

Все для профессора закончилось благополучно, через месяц снова стал к станку – ведь отпуска, работать некому, что с того, что немного умер? Живой же – значит, иди работай!

Мои друзья-коллеги, пилоты «Ниссанов» и больничных каталок, неделю почему-то пили только чай-кофе, не ругались, как обычно, и временами впадали в прострацию посреди разговора. При взгляде на них складывалось впечатление, что они каким-то образом ощутили, что, должно быть, происходило с нашим коллегой, когда он находился за гранью, – и, возможно, это было страшно.

А я-то знал, кто первым заметил на мониторе мелковолновую фибрилляцию желудочков, и скомандовал:

– От стола! Разряд! – И после пофигистически констатировал: – Завели вроде. Синус! Ну, я пошел…

Когда о каждом, участвовавшем в оживлении нашего Третьего кардиохирурга, говорили: «Это он его откачал!», мою душу грело тайное знание, кто на самом деле сыграл ключевую роль, потому что, если фибриллирующее сердце не привести разрядом электрического тока к синхронному сокращению, качать, то есть реанимировать, можно до тех пор, пока самому реаниматору не потребуется реанимация. При таких обстоятельствах часто по запарке сбиваются алгоритмы – и мы работаем на рефлексах.

На следующей неделе «закаленные в больничных заварухах, слухи ширились, не ведая преград». Например, что врач-хирург, спасший своего профессора, на самом деле привез его, уже мертвого, в багажнике своего «Ниссана» и что ему почему-то нужна была массивная гемотрансфузия. По всему выходило, что профессор воскрес после заменного переливания крови – наверное, молодых девушек… Я, конечно, не Гоголь, но и Вий тогда нашему зав. переливанием крови не конкурент!

Но… как бы это объяснить? Одним словом, когда я прокручивал в голове этот случай, было ощущение какой-то незаконченности, чего-то мне недоставало. Наверное, не было классического happy end со словами: «Спасибо, доктор»? Но не всегда же конец бывает счастливым, тем не менее обратная связь «пациент (или его родственники) – врач» для меня, наверное, значима.

Прошло какое-то время и как-то ноябрьским утром мы с этим человеком – профессором кардиохирургии – случайно встретились в полутемном коридоре. Каждый спешил и был на своей волне. Он мне слегка кивнул, занятый своими мыслями. Я ответил синхронно. Может быть, у него в голове промелькнуло смутное воспоминание: худой, в очках, вечно бежит куда-то… Где-то я его видел.

Если так – то обратная связь все же сработала. Жизнь продолжалась, и это радовало.

С тех пор, когда мне куда-то надо бежать, а внутренний голос лепечет: «А падазьдите, пазалуста…», я останавливаюсь: а вдруг сейчас случится такое, после чего даже коньяк туркменского разлива покажется Henessi?