Мои коллеги-реаниматологи, которым приходилось работать с термической травмой, не дадут соврать: больные с обширными и глубокими ожогами – это всегда тяжело. Если хватит коллоидов-кристаллоидов-альбумина[48], сил и желания дежурной смены, из шока больного вывести можно. Некоторые выживают и даже женятся на ангелах в образе медсестер: как я выжил, будем знать только мы с тобой. Но обычно через 1–2 недели наступает стадия ожоговой токсемии, когда обгорелая плоть и то, что от нее осталось, начинает всасываться в кровь, и пострадавшие, находясь в ясном сознании, умирают от интоксикации, не доживая до стадии ожогового истощения.
Как объяснить пожар, случившийся летом в пожарной части? Чтобы сэкономить, то есть слить топливо налево, в бочку с зимним мазутом, скорее всего, добавили летний. Закрыли герметично, но мудаку-водителю взбрендило ее зачем-то откупорить.
В бочку хлынул воздух, а это – резкий приток кислорода… «КУРИТЬ НА ТЕРРИТОРИИ ПОЖАРНОЙ ЧАСТИ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ!». Что, водитель был некурящий? Значит, точно мудак! И полыхнул, как факел.
В итоге ожог лица, головы, шеи, передней грудной стенки, верхних конечностей (процентов примерно на 35) и дыхательных путей, что приводит к острой дыхательной недостаточности и ухудшает прогноз на выживание. Через пару часов после поступления по скорой на пороге реанимации неожиданно заблестели полковничьи звезды инспекторов пожарной охраны под наброшенными сверху халатами. Наверное, не просто так, потому что через сутки к нам прилетел заведующий отделением комбустиологии[49] Тюменской областной больницы Алексей Петрович Петров. К тому времени усилиями дежурной смены пострадавший был уже выведен из шока и пребывал на ИВЛ под седацией и обезболиванием в состоянии стресс-нормы. Наш тюменский коллега, подсчитав площадь и глубину ожогов, сделал ему раннюю (на третьи сутки!) некрэктомию[50] под внутривенной анестезией в исполнении вашего покорного слуги. Лечить так лечить! На четвертые сутки – наблюдение в динамике и: «Все в порядке, я полетел, если что – звоните на сотовый!»
Начмед Крутов – Петрову:
– Да, спасибо большое, Алексей Петрович, выручил! – и бодро отправился рапортовать пожарным полковникам.
Когда мой начальник ушел, я тоже начал свой рапорт на ухо гостю:
– Алексей Петрович, у нас сейчас все заведующие в отпусках, наши пьют, а хирурги на него забьют и некрэктомии никто больше делать не будет. Уйдет в полиорган[51] – и через пару недель благополучно склеит ласты. Никто звонить никуда не будет…
– Даже так? У него же есть шанс… Забавно. Ну, и?.. Что предлагаете – с собой в Тюмень его забирать, что ли? Но как?
Пользуясь случаем, хочу сказать своим гражданским читателям, что даже сегодня, вопреки бесконечным реформам и оптимизациям нашего здравоохранения, для меня большая честь работать со своими коллегами, которые лечат больного, а не показатели статистики. А Петров как раз дорожил репутацией и держал марку клиники.
Поэтому позвонил к себе в тюменскую больницу, отменил запланированные операции и сказал, что прилетит через два дня с больным – пусть готовят место.
Начмеду пришлось опять звонить пожарным – «состояние больного ухудшилось», и точка зрения администратора от медицины изменилась:
– В реанимации его стабилизировали, некрэктомию сделали, но как его лечить дальше в наших условиях? Мы же не ожоговый центр! Или будем ждать, когда он уйдет в полиорган? (Подслушал меня, что ли?)
И – Петрову:
– Раз такое дело, пока больной транспортабельный, надо его побыстрее отправлять в комбустиологию. Поэтому забирай-ка его к себе, Алексей Петрович! Насчет транспорта я договорюсь.
Мы с коллегами переглянулись: санавиацию, что ли, вызовешь?
Но Петров, похоже, еще раньше принял решение. Поэтому хоть на ковре-самолете!
– Кто со мной полетит? Константин Юрьевич, вы как?
Надо признаться, я ждал этого. Но решил поторговаться – мы ведь тоже не клинком ларингоскопа деланы!
– Нужен транспортный ИВЛ с кислородом, монитор, аптечка неотложки, растворы для инфузий. В аэропорту чтоб не досматривали! Сами понимаете: в полете седация будет продолжена. Ну, и оплатить бы командировку…
Начмед тоже уже все предусмотрел:
– Мониторинг обеспечим, «амбушку» дадим, с КПП договоримся. Про деньги не спрашивай: получишь командировочные!
– За*бись! Ладно! А борт-то какой будет?
В Тюмень из Нового Уренгоя летали через день Ту-134 и АН-24. «Тушка» – 1 час 40 минут, а винтокрылая «Аннушка» – 2 часа 50 минут.
Надо отдать должное нашему начмеду, который мало что понимал в течении ожоговой болезни, но управленцем был хорошим и обо мне позаботился.
– Костя, ты же с дежурства? Давай езжай домой, отдохни немного. Ваш борт вылетает в 17:00, в Тюмени будете в 19:50.
– Сегодня «Аннушка», что ли?
Но начмед был настроен оптимистично.
– Да не переживай ты так, долетишь! Если что, Петрович тебе поможет! Я его давно знаю – учились вместе. Вставь только в монитор новые батарейки. Эти… как их? Ну, от которых в рекламе кролики бегают. Duracell, кажется. Иди, Юрич, отдыхай, а мы пока тебе патроны зарядим!
– Ага… Адреналин не забудьте.
Надо ли описывать психоэмоциональное состояние пусть даже молодого человека после суток через сутки дежурства в реанимации с перерывом на плановые операции и предстоящим 3-часовым полетом с ожоговым больным, находящимся в наркозе, на ручной ИВЛ незабвенным Амбу?
Конечно, в такой ситуации требовалось быстро расслабиться и потом так же быстро собраться. Поэтому по пути домой я зашел в аптеку «Алковектор». Настоящие врачи, будь то Парацельс, Уэльс или Феликс Белоярцев, все лекарства пробовали на себе. На то я и анестезиолог, чтобы точно рассчитать дозу, концентрацию и время действия успокоительного, иными словами – провести аутоанестезию. И она уже действовала – мой пульс уредился, и дыхание стало ровным, когда мне позвонил наш заботливый начмед и радостно сообщил:
– Константин Юрьевич! Не беспокойся, командировочные уже в кассе! Алло… Юрич, ты меня понял? Да что с тобой?..
Вот скажите, коллеги анестезиологи, как можно волноваться на высоте эффекта успокоительного? Я что-то промычал в трубку и, не дослушав, отключился.
Тем временем в нашей ординаторской проходил очередной «консилиум» – кого-то провожали в отпуск. Приглашенный по этому поводу начмед был еще трезв и поэтому справедлив: «Да он же бухой! Кто теперь полетит, ведь билеты и командировочные на него выписаны?»
Между тем никто из моих коллег не то что лететь, а уже и ходить-то не мог без помощи друга, которого отправляли в отпуск. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог! И весьма доверительно они успокоили нашего начальника:
– Вы, шеф, не трогайте его, в нем, кроме «Ноя», – ничего. Проверенный, наш товарищ!
После трех часов здорового сна благодаря батарейкам Duracell мой молодой организм включился в работу: пострадавшего уложили на мягкие носилки и с мониторингом АД, ЧСС и сатурации кортеж из скорой и машины ГАИ под клаксоны пожарных выехал в аэропорт.
Надо сказать, что вид человека в бинтах, с отекшим лицом, забинтованными руками и трубкой во рту, наверное, шокировал окружающих: охрана на КПП даже не подумала, что доктор везет в аптечке лет пять срока за хранение – распространение – введение без согласия наркотических и психотропных препаратов.
В салоне АН-24 носилки с ожоговым больным заняли три места у окна. Сами мы разместились во втором ряду: я в головах, продолжая ручную ИВЛ, Александр Петрович в ногах. Он не снимал руки с бедренной артерии больного, мануально контролируя артериальное давление и сердечный выброс. Сатурацию, то есть насыщение крови кислородом, держали под контролем кролики, работающие внутри монитора на батарейках Duracell.
Командир корабля и экипаж поприветствовали нас и пожелали приятного полета. Заработали винты, и самолет начал набирать высоту. Реакция пассажиров авиарейса Новый Уренгой – Тюмень на такой эскорт была весьма сдержанной: парень-ботаник, сидевший с ноутбуком у окна в противоположном ряду, протирал очки салфеткой, хорошо одетая женщина с нормальным парфюмом не протестовала против лежащего рядом обугленного тела, только мужик в форме (контролер какой-то) спросил сурово:
– С буровой?
– Да, с буровой. Был взрыв, он один выжил! – Чтоб не донимал больше.
Нашему пострадавшему не предлагались прохладительные напитки и мятные конфетки. Ему и так было неплохо: показатели мониторинга жизненных функций соответствовали стандартам кастинга 90–60–90: SpO2 выше 90 %, пульс на магистралях 60+ и давление, наверное, тоже около 90 мм рт. ст. Все дышали спокойно: и реаниматологи, и пострадавший – с помощью мешка Амбу. Супруга больного летела с 1нами и внешне тоже была спокойна.
Первые полтора-два часа (как раз время полета в «Тушке») кролики работали без напряга, все показатели мониторинга были стабильны. Потом пациент, не приходя в сознание, начал сопротивляться искусственным вдохам, хотя сам адекватно дышать не мог. К тому времени пассажиры в замкнутом пространстве салона уже вдохнули в себя много кислорода и выдохнули много углекислого газа. Начинало заканчиваться время действия седативных препаратов, введенных еще в больнице, так что пришлось вводить их снова, вместе с обезболивающими. На третьем часу полета у больного начала снижаться сатурация – SpO2 85–80–75 % и, несмотря на работу мешка Амбу 40 раз в минуту, достигла критического минимума в 70 %. Пациент наш посинел, пульс под пальцами Петровича на бедренной артерии пропал, сонная же была недоступна.
Нужна была срочная поддержка жизнедеятельности! Если бы это происходило в родном ОРИТ, где есть аппараты ИВЛ с кислородом, мониторинг АД – ЧСС – SpO2, а вокруг не стюардессы на шпильках, а наши девчонки-медсестры с болюсами и инфузоматами[52] наизготовку, проблем бы не было. А здесь…
– Так, Петрович (уже на ты)! Открывай ампулы, я заряжаю систему! – И ботанику, который последние минут 30 проявлял к нам повышенное внимание: – Держи флакон, становись рядом – штативом будешь! Пошла струя в подклюк… Петрович! Ну, че?
– Не открываются, заразы!
– Так! Девчонки! (Стюардессам.) Доставайте свои маникюрные наборы, подпиливайте ампулы! Есть кислород на борту? Всего три литра?
Контролеру в форме: «Давай помоги им принести, быстро!» Подключаем на снижение! (Самолет уже начинал нырять вниз.)
Но как же так? Мы же его заинтубировали, стабилизировали, прилетел «ожоговый», некрэктомию сделал, а сейчас этот несчастный на глазах своей супруги и всех пассажиров остановится?! Это же будет высочайшая несправедливость!
В процессе реанимации мы не заметили, что стали центром всеобщего внимания. Наверное, пассажиры авиарейса хотели бы сказать нашему пациенту: «…ты посмотри:
У них в глазах шальные огоньки,
И хоть водила ты, не водолаз ты —
АП и К вернут твои коньки
И вмиг расклеют склеенные ласты!
После болюса адрена появился пульс на бедре, больной порозовел – и батарейки Duracell закончились: монитор погас, кролики сдохли! Но уже раздавалось: «Наш самолет приступил к снижению, температура в Тюмени 20 градусов выше нуля».
Как только приземлились, в нарушении всех летных инструкций командир корабля и экипаж первым делом открыли дверь – и поток теплого летнего воздуха стабилизировал сатурацию и больного, и реаниматоров. Затем они поблагодарили пассажиров за то, что воспользовались услугами авиакомпании «Ямал», и сказали, что будут рады новой встрече на борту авиалайнера. Спасибо, конечно, не дали больному умереть.
В скорой все уже дышали нормально.
В ожоговой реанимации состояние больного оценили как стабильно тяжелое и подключили к аппарату ИВЛ. Алексей Петрович пригласил меня в гости поправить волемический статус[53] и нормализовать водно-электролитный баланс. После поправки здоровья мы вышли подышать свежим воздухом. Надо сказать, что не то что лететь обратно, но и прогуливаться по улице Республики я мог уже только с помощью друга Петровича. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог!
P.S. Этот больной, к счастью, выжил, перенес несколько некрэктомий и кожных пластик в комбустиологии Тюменской областной больницы, но в период реабилитации впал в депрессию, и было от чего: рот плохо открывался и поперхивался после трахеостомы – ни выпить, ни закусить! Что ж нам с доктором Петровым на высоте 6 500 тогда так весело было?