В феврале 2004-го, вопреки всем планам, я взял отпуск на две недели, чтобы съездить домой на Украину и забрать, наконец, свою семью к себе на Север. Летний отпуск, соответственно, отменялся. За поляной с муксуном под беленькую, накрытой мной по этому случаю, усатый шеф – Паша из Херсона – говорил:

– Может, подождешь до осени? Лето впереди! Пусть покушают ягодок-фруктов, на солнышке погреются, может, на море съездят, покупаются-позагорают? У тебя же доченька маленькая, не то что мой богатырь! Ей солнышко, витамины нужны. А здесь что? Еще зимы месяца три-четыре, потом сразу северное лето с мошкой и комарами. Пожалел бы жену и дите…

– Да не могу я больше… Как ни позвоню домой, жена все о том же: «…забирай нас на Север или давай будем расходиться! У всех детей отцы рядом, а у Даши папа только по телефону да по видику». Сам уже на исходе, того и гляди запью с тобой горькую.

– Ну, как знаешь. Тогда наливай!

Надо сказать, что отцовские чувства у него были обострены: он, второй раз женившись (и опять на молодой), в третий раз стал отцом, и дети наши были практически ровесниками – по три года. Так что мы в разговорах о делах семейных, несмотря на разницу в возрасте (30 и 50), были на «ты».

А незадолго до этого было предпоследнее дежурство, я – по анестезиологии, коллега – в палатах реанимации.

Вечером, ближе к программе «Время», раздался «тревожный звонок».

– Это энергосеть! В 22:00 мы отключаем свет!

– А не пошли бы вы! – это про себя, конечно, а вслух: – То есть? У меня больные на аппаратах ИВЛ, мониторы…

– Да не переживайте, это минут на 15. К тому же сразу включится аккумуляторная подстанция (или как там ее?)

– Спасибо, что предупредили!

Звоню начмеду домой: так, мол, и так, пока не решат со светом, я операции буду по возможности откладывать.

– Да не переживай ты, – говорит, – у нас же дизель-генератор есть!

– Да иди ты в пень, энцефалопат-дегенератор! – Не в трубку, конечно. Он на самом деле перенес обширный инсульт на полголовы, но это не мешало ему руководить лечебным процессом многопрофильной больницы.

Через пять минут звонят гинекологи – мои друзья, супружеская пара: Екатерина Федоровна и Эдуард Вениаминович:

– Константин Юрьевич! У нас пельвиоперитонит (гнойное воспаление брюшины малого таза), надо оперировать!

– Вы же знаете, я всегда за любой кипеж, но тут какая-то непонятка со светом: вдруг наш генератор не включится? Давайте не рисковать. Если терпит, перенесем на шесть утра.

– Да, но там же гной… Ну ладно.

Тут же звонят хирурги: у нас аппендицит!

– До 21:00 успеем?

– Конечно!

– Подавайте!

Аппендэктомия была без особенностей, я оставил анестезистку будить больного и пошел в реанимацию.

Подходя, вижу, как из гинекологии выходит мой реаниматолог.

– Ты че, на выскабливание ходил?

– Не, там внематочная, похоже, с кровопотерей. Я думал брать ее в другую операционную, но, раз ты уже закончил, тебе и идти, ее подают уже. И Григорьевна (вторая анестезистка) пошла готовиться на интубацию.

И тут выкатывают саму пациентку – девчонка лет 20, красавица с маской смерти: зрачки широкие, глазки уже подкатывает, пульс нитевидный, АД около 40 мм рт. ст., мертвенно-бледная, и живот, как у лягушки, потому что туда струячит кровь из разорванной маточной трубы.

– Бегом в операционную! Григорьевна, ставим подключичку! (У центральной вены диаметр 3–4 см, стенки фиксированы к ключично-реберной связке, поэтому она не спадается даже при больших кровопотерях). Эдик, Катя, мойтесь! (Это – гинекологам). Струей физ, затем рефортан, пока они моются. Давление 90, начинаем!

Интубация, ИВЛ, разрез. Полный живот крови. Зажимы на разорванную маточную трубу. И свет погас!

– Б**ди, с*ки! Почему не включается этот е**ый генератор?! Григорьевна! Ты где? Рядом? Сама в порядке? Стой, не двигайся, а то что-нибудь опрокинешь!

Тут с фонарем заходит дежурный хирург Вова-Одесса.

– Вам кровь нужна? Сколько?

– Да, конечно: эритроцитная масса, плазма… И скажи электрикам, чтобы свет нашли! Фонарь оставь! У тебя же зажигалка есть, подсветишь…

Операция продолжалась в военно-полевых условиях: светил карманный «прожектор», друзья-гинекологи остановили кровотечение и спокойно ушивали операционную рану, я перестал материться и, держа руку на пульсе, проводил ИВЛ ручным дыхательным мешком. Как вы во времена Крымской войны, правда, профессор Пирогов, дорогой Николай Иванович? Моя Григорьевна вводила кетамин и фентанил, чтоб не перепутать – по 1 ампуле сразу. Вова-Одесса принес кровь, начали переливание. Больная жила – на ощупь, без Гарвардского мониторинга[42].

Свет появился минут через 30, аккурат к концу операции. Е**ый генератор так и не включился. Мы отвезли девочку в реанимацию, подключили к аппарату ИВЛ, пока не перекапаем всю кровь/плазму, то есть не стабилизируем до нормы. Я зашел к Вове в хирургию.

– Дай закурить!

Сидим, курим, молчим.

– Представляешь, если бы свет отрубили до того, как я поставил центральную вену? Или гинекологи еще не наложили бы зажим на артерию?

– Успел бы, мастерство не пропьешь! Когда в отпуск?

– Через три дня.

А в 06:00 мы уже оперировали отложенный с вечера пельвиоперитонит и обсуждали между делом: представляете, если бы взяли этот гной вечером – и тут внематочная с кровопотерей! Мы же одна бригада, не разорваться… Хорошо, что перестраховались!

А девчонка к утреннему обходу открыла свои прекрасные большие глаза, маска смерти исчезла вместе с полярной ночью, мы ее отлучили от аппарата ИВЛ, экстубировали. Все было в порядке, ничего ее не беспокоило.

Во время отходной по случаю отпуска мне все-таки пришлось опровергнуть утверждение Вовы насчет мастерства: я плескал беленькую в рюмки, сам сначала пил только сладкую клюквенную настойку с Любовь Викторовной, единственной женщиной-реаниматологом среди нашего северного братства. Потом пришел заведующий ЛОР-отделением – мой приятель, принес марочный коньяк: ну как с хорошим человеком рюмку коньяка-то не выпить? Затем явился зав. ХО № 1, тоже не пустыми руками, и после краткого приветствия: «В отпуск? Поздравляю!» – при словах: «Наливай, миленький, по полной!» я ушел в нирвану.

Отходной вечер подошел к концу. Все было замечательно: гости разошлись, я начал собираться. Опять откуда-то из тумана возникла Любовь Викторовна и спросила: документы, деньги с собой?

И тут я смутно забеспокоился.

– Вот как же я в Москве буду, в метро, в куртке-аляске, с сумками? Сразу поймут, что с Севера, видно же, что человек в отпуск едет с деньгами. Тормознут менты, начнут муксун на строганину пробовать, не отходя от кассы, да мороженой брусникой заедать…

– Никто тебя не остановит, ты же с Севера!

– Да, но я же в аляске!

Ну и так далее…

Потом помню комнату в съемной квартире и своего приятеля в дверях.

– Ты к-как здесь?

– Поехали!

– К-куда п-поехали?

– В аэропорт, у тебя самолет через час. Ты же сам просил отвезти!

В аэропорту мне стало жарко, я распахнул аляску вместе с рубашкой. Приятель занимался моими билетами и багажом и постоянно повторял: «Костя, застегни рубашку!»

Самолет взлетел в ночное приполярное небо, и доктор от избытка чувств впал в кому. Очнулся, когда начали снижаться. Девушка-стюардесса спрашивала, что я буду: курицу или рыбу? Какую курицу, вы что, милая? Я ж с Севера, в аляске, лечу домой в отпуск, муксунов везу!

До метро я доехал маршруткой, кинув водил-бомбил (я же муксунов везу, вдруг это бандиты?). Потом долго шарахался где-то в районе станций «Марксистская» и «Таганская», искал адрес своего друга юности, останавливал прохожих со словами: «Не бойтесь, я не бандит, я в отпуск с Севера…» – ну, и дальше по тексту.

Когда я, наконец, нашел дом Игоря, он куда-то уже звонил, то ли в морг, то ли в ментовку, сообщая мои приметы: такой в аляске, в очках, интеллигент, с Севера, геолог, кажется (я в детстве хотел стать геологом)… А, вот и он! Лет восемь не виделись!

Опять мы, сидя на кухне в коммуналке, пили за встречу, и только под утро на пару часов заснули. Утром я проснулся свежим – в свои 30! Он взял мои сумки с муксунами и потащил их на вокзал, а я шел по Москве в аляске, довольный и счастливый, и похмелье меня не мучило.

Эх, годы молодые…