Когда в октябре 1976-го в кинотеатрах начался показ «Корриды любви» (Ai no korida), Сада не сразу решилась ее посмотреть. Это был фильм великого режиссера Осимы Нагисы, некоторые из его фильмов она уже видела. Этот вышел несколькими месяцами раньше во Франции под названием «Империя чувств». Она читала в газетах, что эта лента была в конкурсной программе Каннского фестиваля в мае того же года. Осима даже приехал лично со своими актерами Мацудой Эйко и Фудзи Тацуя. Вместе они поднялись по каннской лестнице. Фильм стал сенсацией, потому что содержал непостановочные сцены секса. Об этом кричали все газеты. Они писали, что в Европе он имеет большой успех. Не по этой ли причине? В Японии, разумеется, была показана цензурированная версия. Все японцы, побывавшие в Париже, могли посмотреть фильм в авторской версии. Саде было любопытно, привлечет ли он столько публики здесь. Она этого боялась. Ей был семьдесят один год. Она давно перевернула эту страницу. Но никто здесь ее не забыл. Она стала мифом. После стольких лет она больше не хотела видеть свой поступок столь превратно истолкованным и выступать для публики в роли извращенки или психически больной женщины. Ее называли нимфоманкой, сексуальной маньячкой. Она была запятнана. Не говоря уже о том, как ей было стыдно во время процесса и потом, по выходе из тюрьмы, когда появился гадкий пасквиль о ней и Китидзо. Тем более что в 1975-м уже вышел один фильм по мотивам ее истории: «Подлинная история Абэ Сады» (La veritable histoire d’Abe Sada) [12] режиссера Танаки Нобору, которого она не знала. Это был так называемый «роман порно», чисто коммерческая малобюджетная продукция исключительно для японской публики. Взглянув на афишу, Сада сразу раздумала смотреть фильм: игравшая ее актриса была снята полуголой в профиль, с повернутым к объективу лицом, в томной позе. В зубах она держала пояс, и всем было понятно, что им будет задушен любовник. Снова ее представили в образе самки богомола.

Когда вышел фильм Осимы, любопытство все же пересилило. В юности она обожала кино. Ведь даже накануне ареста она посмотрела фильм «О-Нацу и Сэйдзюро». В 1960-е годы, в самый расцвет новой волны, Осима «взорвал рамки японского кинематографа». Эту фразу она прочла в прессе. Еще одна деталь интриговала: фильм финансировался французским продюсером. Афиша не имела ничего общего с предыдущей. Любовники были запечатлены крупным планом, оба в кимоно, с опущенными глазами, лицом к лицу, и чувствовалось, как они близки. А что, если Осима лучше других сумел понять, что она пережила?

Она вошла в кинотеатр в Асакусе, наслаждаясь своей анонимностью. Никому из зрителей и в голову не могло прийти, что Абэ Сада, героиня, когда-то не сходившая с первых полос газет, сидит среди них. Как бы то ни было, в ее годы никто бы ее не узнал.

Фильм начинался с ее встречи с Китидзо. О прежней жизни ничего сказано не было. Только мельком упоминался ее статус бывшей проститутки. Это было в январе. Актеру, игравшему Китидзо, было лет сорок, но выглядел он моложе – как и ее любовник. Он не особо походил на него, но был красив и держался непринужденно. Китидзо брился, а Фудзи Тацуя носил усы и тщательно подстриженные бачки, которые делали его старше. Очень скоро она уже не видела разницы между Фудзи Тацуя и Китидзо. Актрису Мацуду Эйко Сада не знала. Ее полные губы, ямочки, когда она улыбалась, пронзительные глаза, тонкий нос идеально вписывались в овал подкрашенного по-западному лица. Сада нашла ее привлекательной и лучше сложенной, чем была она сама в то время. У актрисы на мочке левого уха была татуировка – маленький скорпион. Мацуда Эйко выглядела обворожительно: чувствовалось, что она отнюдь не недотрога и любит секс, но без малейшей вульгарности. Она была сама чувственность. И уж точно не играла шлюху. Сада как будто видела себя на экране. Она не могла представить лучшей исполнительницы своей роли.

Довольно скоро фильм сосредоточился на любовниках, предающихся радостям секса в гостиничных номерах. В кимоно или голые на татами, они прерывали свои игрища, только когда горничные приносили им поесть или выпить. Сада вспомнила, что они пили больше саке, чем в фильме. Эпизод, когда гейшу просят поиграть на сямисэне, пока они занимаются любовью, был списан с натуры. Китидзо имел опыт общения с гейшами, он обожал подпевать их пению. А вот сцена фальшивой свадьбы, когда они окружены гейшами и майко [13], была выдумкой Осимы. В отличие от трапезы, когда Китидзо берет палочками ломтики грибов и вводит их в нее, а потом съедает. Сада хорошо помнила, что именно ей пришла в голову эта фантазия. Она хотела знать, как далеко он может зайти ради нее. А ему все было нипочем. Что бы она ни попросила, он делал это. В точности как его двойник в кино, не отличимый от настоящего. Но можно было только догадываться, что происходит, черная полоса скрывала низ экрана. Сада внутренне кипела, браня цензуру. И подумать только, что в Париже прямо сейчас можно посмотреть фильм без купюр! Смутилась бы она, увидев на экране вагину Мацуды Эйко, показанную как ее лоно? В сцене, предвосхищающей развязку, Сада угрожает Китидзо ножом отрезать ему член. Она не хочет, чтобы он вступал в отношения с другими женщинами. Китидзо насмешливо объясняет ей, что этим она накажет сама себя. На экране эффект был поразителен. Актриса держала нож на манер якудзы. И лезвие было непомерно большим. «Я никак не смогла бы взять его с собой, когда бежала», – подумала Сада.

Их отношения были переданы в совершенстве. В последние дни они действительно не выходили из номера. Саде пришлось оставить Китидзо на один день, чтобы встретиться со своим благодетелем и попросить у него денег. Они нужны были ей, чтобы заплатить за гостиницу. На экране Омия Горо предстает худым стариком, находящим удовольствие в садомазохистских играх – ничего общего с настоящим, который вовсе не был извращенцем. Почему же Осима не создал образ более положительный, более соответствующий действительности?

Вернувшись к Китидзо, Сада поняла, что не сможет больше жить без него. В фильме Осимы, как и в ее собственной истории, все было поводом для сексуальных игрищ. Актер Фудзи Тацуя поражал воображение. Он согласился на эротическое удушение из любви к Саде. Она, сидя на нем верхом, двигалась вверх-вниз, она доминировала. В какой-то момент Мацуда Эйко развязывала оби, потом пояс, которым будет задушен герой. Обмотав его вокруг шеи любовника, она тянула за концы, не как всадница вожжи, а в разные стороны. Что заставляло актрису склониться к партнеру, медленно двигая над ним бедрами вверх-вниз. Было видно, что Мацуда Эйко не душит по-настоящему, жест был наигранный, но очень красивый.

Перед мысленным взором Сады вставали эти минуты благодати, и она уже не делала разницы между тем, что видела, и своими воспоминаниями. В такт звукам сямисэна стоны Мацуды Эйко, исходившие из глубины ее существа, наделяли ее какой-то сверхъестественной красотой. Никогда Сада не видела, чтобы было так сыграно женское наслаждение. На экране это обычно выглядело натужно или смешно. Не говоря уже о мужских хрипах, похожих на рык диких зверей. Сада наконец поняла: эта сцена, подобно всем другим любовным сценам, была снята как религиозная церемония. И как же японская цензура могла увидеть в ней порнографию? Никто никогда не показывал любовное объятие, подобное священному обряду. Этот фильм открыл ей все величие ее любви к Китидзо. Она, после тюрьмы обратившаяся к буддизму Нитирэн, и подумать не могла, что святость может крыться в физическом наслаждении. Вот что открылось ей через сорок лет после этой истории – ее глубокий смысл. Разумеется, на экране все было приукрашено. У нее тонкая атласная кожа, у него гладкая и чистая. Музыкальная тема – четыре аккорда, повторяющихся с регулярными интервалами – добавляла фильму трагической красоты.

Сада вдруг ощутила поднимающуюся в ней тревогу, когда поняла, что фильм приближается к своей драматической развязке. Она не хотела видеть последний план, которого ждали все зрители. Заснятый как лежащая статуя на могиле, Фудзи Тацуя больше не отвечал на призывы своей любовницы. С трудом дыша, он шептал ей: «Если я усну, ты снова будешь меня душить?» Актриса тихонько кивала, ямочки проступали на ее щеках, глаза лучились. «Только не останавливайся, – молил он, – иначе потом слишком больно». Сада как будто услышала слово в слово то, что говорил ей Китидзо. Она увлекла его в водоворот всепоглощающей плотской страсти. Вправду ли он предвидел то, что произойдет потом? Принял ли как дар или как рок свой конец из рук Сады? Вот что подразумевал этот диалог. Застыв в кресле среди других зрителей с глазами, полными слез, она предпочла больше не вспоминать. Однако в кинематографической версии не было ничего непристойного. Наоборот, она была романтизирована. В фильме Фудзи Тацуя готов принять смерть из любви к своей любовнице, в которой нет ничего от убийцы. Сада хотела отвернуться в тот момент, когда Мацуда Эйко берет кухонный нож, чтобы отрезать ему член. Как и другие зрители, она не могла увидеть низ кадра, снова скрытый черной полосой. В эпилоге закадровый голос сообщал, что убийца три дня бродила по Токио, нося с собой гениталии своего любовника, после чего была арестована. Фильм ничего не рассказывает об аресте, допросах, процессе, тюрьме, обо всех этих годах, самых тяжелых для нее. Осима сохранил только лучшее из ее жизни с Китидзо. Несмотря на цензуру, это был великий фильм.

Сада прочла в прессе, что Осима искал встречи с ней до съемок. Теперь было слишком поздно. Да и не нашел бы он ее никогда. И потом, что она могла бы добавить? Осима угадал о ней все. Теперь ее все равно что нет, останется только ее экранный двойник, актриса Мацуда Эйко, которую он так замечательно снял.

Выйдя из кинотеатра, Сада захотела помолиться над прахом Китидзо. После долгих поисков она нашла место, где он был похоронен: кладбище Янака, один из редких районов Токио, уцелевший после бомбежек. Она добралась на автобусе за полчаса. Раз в месяц она приезжала туда. И продолжала ежедневно молиться перед домашним алтарем, который ухитрилась сохранить за столько лет. Она знала наизусть дорогу, аллеи, обсаженные сакурами, которые вели ее к могиле Кити в странной тишине.

У подножия стелы, под которой покоился его прах, она жгла курения. Чуть окрашенный дым рассеивался в воздухе, распространяя свой характерный умиротворяющий аромат. Нерушимые узы связывали Саду с Кити. Он всегда жил в ее мыслях. Смерть никогда не была для нее разрывом. Это прошлое она каждый день воскрешала своими молитвами. Ее единственным желанием было поддерживать пламя. Она не хотела жить временным, она верила в вечное. Задержав дыхание, она прошептала последнюю молитву: «Сада и Кити – вместе навсегда».

Покинув кладбище, Сада вернулась в квартал Ситая в центре Токио, где жила. Вторая мировая война осталась лишь воспоминанием. Экономика процветала, и город отстраивался заново. Уже высились футуристические небоскребы, а жилые дома окончательно стали западными. Старого Токио, который она знала, больше не существовало. Все реже можно было увидеть на улицах женщин в традиционном кимоно. Широкие проспекты, ярко освещенные по ночам, казались ей предвестниками нового мира.

Ей случилось однажды прочесть в прессе, что она будто бы удалилась в монастырь вдали от столицы. Да, она совершила когда-то паломничество в Коясан по следам Будды. Но никогда у нее не было желания обрить голову и стать бонзой. Сохранив свое подлинное имя, она жила безымянной среди себе подобных в одном из самых больших городов мира. Есть ли лучший способ остаться незамеченной? Она была теперь дамой преклонного возраста, но ее еще волновало, как она выглядит. Утратив былую чувственность, она приобрела утонченность. Она не могла бы сказать о себе, что достигла мудрости. Да и хотела ли она этого? Она обрела душевный покой и была довольна. Когда-то ее называли развратницей. Потом она шла по жизни, как по лабиринту торий [14], притиснутых друг к другу вдоль извилистой лесной тропы, ведущей к святилищу Фусими Инари в Киото. Теперь она чувствовала себя в ладу с миром. Никто не ждал ее дома, но Кити каждый день был с ней в ее молитвах.

Они любили друг друга страстно. Но кроме объятий, что еще они делили? Им не выпало даже удовольствия погулять под ручку или сходить в кино. У них было время только любить друг друга. Ничего другого они не делали вместе. Теперь они стали настоящей четой. Она была с ним каждую минуту. «Империю чувств» она смотрела вместе с ним, они говорили о фильме на кладбище, ему он понравился так же, как ей. С возрастом пустоту в своем теле она ощущала все меньше. Она познала простое удовольствие жить.

Она прошла, как и каждый день, мимо сквера, где играли в этот час местные ребятишки. Толкнула калитку. Мальчики и девочки бегали во все стороны, многие громко кричали. Небо было огромное и синее. Подул свежий ветерок, и она вздрогнула.