Сегодня Гань Юэ выходит из здания университета значительно раньше, чем стоило бы: с последней пары их отпустили, потому что вел ее молодой аспирант, которому, кажется, это было не особенно нужно. Гань Юэ помнит фамилию Гэ, но второй иероглиф забыл.

Такая же фамилия у девушки в медицинской маске, которая дежурила на практике с Хунь Ланом. Гань Юэ потом узнал от Ши Дина, что она закрывает лицо из-за постоянной аллергии, живет в одной комнате с Лю Лянь, заведует сейчас университетской газетой, а еще пишет и выкладывает на каком-то сайте нечто вроде мини-новелл. Больше с этой тихой и неприметной девушкой Гань Юэ не сталкивался, но пару выпусков газеты даже пролистал. Они оказались довольно неплохими.

До времени, которое они обговорили с Хунь Ланом, чтобы встретиться и прогуляться вместе, еще полчаса, поэтому Гань Юэ решает посидеть на лавочке перед входом и почитать материал к завтрашнему семинару по неорганической химии.

Теперь он не совсем понимает, как вести себя с Хунь Ланом. Ведь это тот самый юноша, что когда-то сбил его на лестнице. Тот самый отчаянный, что приехал за ним в Лянси, не испугался, когда Гань Юэ был в приступе искажения, и каким-то чудом уговорил Хо Чжэнь позаботиться о нем. Тот самый человек, что смог снова сблизиться с Гань Юэ сейчас, в отличие от Цзюй Си и Лай Чжи.

Гань Юэ не знает, куда ранил двух своих бывших друзей, но у Хунь Лана шрам на таком видном месте, и он ведь… давно мог свести его с помощью ци. Но не сделал этого. Лишь закрывает банданами, которые казались частью образа. И никому не позволяет видеть. Никому, кроме Гань Юэ. Чем же удалось заслужить подобную честь?

Как бы Гань Юэ ни хотел, но чувство вины сворачивается теперь внутри ядовитым червем и не дает покоя. Именно поэтому он и не хотел контактировать ни с кем из «прошлой жизни». Хотя между ним и Хунь Ланом как будто бы ничего не изменилось после раскрытия всех карт – но все равно тот стал… чуть более осторожным в действиях? Как будто Гань Юэ способен рассыпаться от любого лишнего жеста в свою сторону.

Однако он не рассыпался за эти годы. Разбился, раскололся, потерял пару кусочков, но собрался и склеился заново. Гань Юэ пережил искажение такой силы, что оно должно было закончиться смертью. В обычных условиях ци – удобный инструмент, но, взбунтовавшись, она неумолимо разрушает и тело, и разум вплоть до летального исхода. Ему крайне повезло, что из всех последствий – только покалеченные меридианы[12] и ядро[13] и незаживающие раны на запястьях.

Он мог остаться инвалидом, как несчастные в тех документальных обучающих фильмах, что показывают на занятиях еще в школе. Или идиотом на всю оставшуюся жизнь, как один из его однокурсников на прошлой специальности, пытавшийся экспериментировать с техниками смешения ци, хотя ряд меридианов у него был всего один.

Гань Юэ уже почти ничего не страшно. И к нему точно не надо относиться как к хрустальной вазе.

Наверное, читать перед встречей все же не очень хорошая идея. В целом учебник по неорганике для химического факультета, вероятно, мало чем отличается от учебников любых других профилей, в том числе управления персоналом, где Гань Юэ учился – пытался учиться, – но все же в нем чуть более углубленный материал, и от попыток вникнуть в орбитали и гибридизацию[14] начинает болеть голова.

В конце концов Гань Юэ откладывает телефон в сторону и закрывает глаза. Черные по белому строки с мелким-мелким шрифтом еще какое-то время стоят перед внутренним взором, как отпечатанные. Пальцы немного успели занеметь, пока он листал учебник, поэтому Гань Юэ засовывает руки в карманы куртки, сжимая в кулаки, чтобы быстрее согрелись, и откидывается на спинку скамейки, подставляя лицо по-осеннему морозному ветру.

Сегодня, кажется, должен пойти первый снег.

Гань Юэ уже давно не нравится снег.

– А-Юэ, – слышится голос тихий и мягкий, как бархат.

Гань Юэ тут же распахивает глаза и поворачивает голову. Хунь Лан с полуулыбкой на губах присаживается рядом, расслабленно закидывает ногу на ногу и одну из ладоней укладывает на колено, чтобы начать медленно-медленно перестукивать пальцами.

– Сегодня ты пришел раньше, – замечает он.

– Звучит так, будто я вечно опаздываю, – неловко улыбается Гань Юэ.

– Заметь, я такого не говорил. Это твои слова.

Гань Юэ смеется.

Хунь Лан сегодня в длинном, до колен, кожаном пальто, его талия подчеркнута туго обтягивающим поясом. Еще на нем черные джинсы, облегающие, с кожаными вставками и со множеством металлических клепок, и сапоги тоже черные, высокие, на плотной шнуровке. А бандана на этот раз красная с тонкими темными линиями, в которых, если присмотреться, можно распознать цветочный узор.

Он действительно катастрофически изменился. В этом человеке, полном дикого, хищного изящества и холодной уверенности в себе, невозможно узнать прежнего Хунь Лана.

Около университета простирается кленовая аллея. Деревья здесь сбрасывают листву позже, благодаря тому что вбирают в себя ци. Разноцветными листьями сейчас усыпана вся «взлетка» – так называют площадку перед входом, потому что она длинная, широкая и в самом деле похожа немного на взлетную полосу. Говорят, раньше, когда заклинатели более активно использовали мечи, тут было удобно тренироваться на них летать. Гань Юэ, поддавшись порыву, поднимает лист, показавшийся наиболее красным, и сощуривает один глаз, разглядывая его.

– А-Юэ, что ты делаешь? – с мягкой усмешкой интересуется Хунь Лан.

Вопрос застает врасплох. На мгновение Гань Юэ тушуется – он же ведет себя как маленький ребенок – и, не зная, куда теперь деть лист, чтобы не выкидывать просто так под ноги, протягивает Хунь Лану. Тот смеется, аккуратно берет двумя пальцами за черешок, чуть задев руку Гань Юэ, и крутит туда-сюда, как игрушку-вертолетик.

– У тебя холодные руки, – замечает Хунь Лан. – Не хочешь сходить сначала в общежитие за другой курткой? Или хотя бы за перчатками?

Гань Юэ, проигнорировав вопрос, снимает блокировку с телефона и открывает скриншот карты в галерее. Хунь Лан смотрит на него внимательно, даже слишком; его пальцы, лежащие на колене, останавливают движение, и листок в другой руке замирает. Гань Юэ видит краем глаза.

– Я нашел на набережной красивое место, – торопливо говорит он. – Я был там раньше несколько раз, вечером зажигают много фонарей, они отражаются в реке, и…

Он прерывается, чувствуя короткий укол между ребрами от промелькнувшей перед глазами картинки: поздний вечер, город обволакивает мягкая вкрадчивая темнота с проступающими редкими звездами, еще не наступил комендантский час, но до него уже недалеко. Вокруг огни, много огней, они опрокинуты горящим сияющим колесом в воду и вспыхивают намного ярче любых звезд. Рядом с ним стоят Цзюй Си и Лай Чжи, у всех троих в руках большая танхулу[15], и карамель золотится в пылающих красно-оранжевых бликах.

Как давно это было.

Давно и будто бы уже не взаправду.

– До темноты еще пара часов, – произносит Хунь Лан чуть напряженным тоном. – Куда ты хотел бы до этого?

– Ну… мы можем просто погулять по набережной? – неуверенно предлагает Гань Юэ.

– А ты обедал сегодня? – вдруг интересуется Хунь Лан. – Я снова не видел тебя в буфете на большой перемене.

– О, я попросил Дин-ди купить мне что-нибудь, – быстро отвечает Гань Юэ. Наверное, даже слишком быстро.

– А вот Ши Дина видел, – кивает Хунь Лан. – Только он ничего, кроме салата для себя, не взял.

Вздрогнув, Гань Юэ неловко улыбается. Красный лист, выпущенный из разомкнувшихся пальцев и подхваченный слабым ветром, медленно-медленно опускается на плитку «взлетки», останавливаясь аккурат у подошвы сапога Хунь Лана. Гань Юэ убирает телефон и сжимает пальцы в замок – то ли нервно, то ли пытаясь хоть немного согреть.

Сегодня и правда холодно. Почему Хунь Лан в этом кожаном пальто, предназначенном явно скорее для красоты, чем для тепла, совсем не выглядит замерзшим? Разве что лицо его, обычно бледное, сейчас слегка тронуто румянцем.

Гань Юэ представления не имеет, зачем Хунь Лан завел этот разговор, но что-то засевшее внутри не позволяет сказать: да, он не обедал. И не завтракал, впрочем, тоже – потому что убежал из общежития раньше, чем попробовал приготовленный Бин Чуанем омлет, – и надеялся только на ужин, в котором все равно принимает гораздо меньше материального участия, чем, скажем, Ши Дин. А непосредственного участия не принимает вовсе, потому что рискует спалить и кухню, и себя, и еду.

Питаться лапшой быстрого приготовления было даже немного проще. Она хотя бы дешевая. Почти все деньги, которые есть у Гань Юэ, – это ежемесячные социальные выплаты для заклинателей и остатки той суммы, которую он получил после службы в армии. Этого с трудом хватает на что-то, кроме оплаты общежития и обучения. Он никак не может найти нормальную подработку, потому что руки растут не из того места.

Гань Юэ девятнадцать лет ни в чем не нуждался, он просто не умеет ничего делать. Разве что периодически сдавать пластик и бумагу на переработку и вещи – еще оставшиеся – в секонд-хенд и хотя бы с этого иметь крошечный доход. У него даже с фрилансом и попытками в репетиторство ничего не сложилось, потому что никто не обратился, а рекламировать себя… Он лучше умрет, чем еще хоть раз займется такой вещью, как самореклама.

– Ты следишь за мной и за моими соседями по комнате? – спрашивает Гань Юэ, ссутулив плечи.

– Вовсе нет. Я просто наблюдателен, – отзывается Хунь Лан. – И в любом случае я предпочел бы зайти с тобой в какое-нибудь кафе.

Гань Юэ хочется спрятаться и исчезнуть. Хунь Лан в курсе, что он учится на платном, и, вероятно, в курсе его финансовых проблем. Если они пойдут в кафе, то платить, конечно же, будет Хунь Лан. Гань Юэ только недавно, буквально в начале ноября, уже пришлось взять немного своих сбережений, чтобы купить новый свитер: старый окончательно порвался и починке больше не подлежал. Он не может позволить себе еще траты.

Но нельзя, чтобы платил только Хунь Лан, потому что Гань Юэ знает, сколько стоит еда в кафе.

– А-Лан, не нуж…

– А еще я предпочел бы, – прерывает его Хунь Лан, – чтобы ты все же надел другую куртку. Мне бы не хотелось, чтобы ты простудился.

Гань Юэ обреченно вздыхает, качая головой. Его куртка – то, что обозначают словом «демисезонная». Но, видимо, за несколько лет она немного утратила свои качества. У него, разумеется, была зимняя, но она осталась дома, как и остальные вещи, – а потому, скорее всего, давно была сожжена или передана общественными организациями бездомным. Гань Юэ же вроде как почти целый год был мертв.

Его первая зима без этой куртки попала на период, когда он безвылазно жил у Хо Чжэнь. Вторую и третью зиму Гань Юэ провел в армии, где ему выдали форму. И вот теперь, на подходе четвертой, когда ледяное дыхание уже отчетливо ощущается в воздухе, он так и не приобрел ничего на замену.

Гань Юэ привык к холоду. То, что его одежда плохо сохраняет тепло при нынешней погоде, не очень страшно. То, что он не может согреться с помощью ци, потому что это больно, – тоже. Можно походить и так.

– А-Лан, у меня нет другой куртки. Все в порядке, я не простужусь, – заставляя себя улыбнуться, произносит Гань Юэ. – Я скорее бы побеспокоился о тебе: это пальто очень красивое, но, честно говоря, совсем не выглядит теплым. Разве ты сам не замерзнешь?

– Только выглядит, – тут же парирует Хунь Лан, чуть сжимая пальцы на колене. – Не волнуйся.

– И будет лучше, – осторожно добавляет Гань Юэ, – если мы просто погуляем, правда. Я не очень люблю кафе, и я не голоден.

«И еще мне придется продать часть своих органов, чтобы там поесть», – заканчивает он мысленно.

Хунь Лан, вместо того чтобы успокоиться, отчего-то хмурится. В линии его спины и плеч появляется едва уловимое напряжение. Гань Юэ подобная реакция совсем не нравится, но он не понимает, что сказал не так. Это ведь была попытка успокоить, так почему сработало в совершенно противоположную сторону?

– Хорошо. Как скажешь, – наконец произносит Хунь Лан.

Глаза у него грустные, похожие на два непроницаемо-черных омута, когда он поднимается и протягивает руку, чтобы помочь встать. Оказавшись на ногах, Гань Юэ поправляет куртку, одергивает подол и засовывает руки в карманы. И первым делает шаг по «взлетке», пытаясь не обращать внимания на чувство, будто опять не оправдал чьи-то ожидания. На этот раз – Хунь Лана.

От университета до набережной недалеко, пятнадцать-двадцать минут ходьбы, так что они идут пешком – это быстрее, чем ждать на остановке общественный транспорт.

Вначале Гань Юэ думал, что вести будет сам, но в конечном итоге они как-то неуловимо меняются ролями и провожатым выступает Хунь Лан. Практически про каждый дом, мимо которого они проходят, у него находится история о том, кем, когда и с какими подробностями тот был построен. Кажется, самый скучный рассказ из уст Хунь Лана способен превратиться в увлекательное повествование, которое заставляет кинематографичные образы мелькать перед глазами.

Гань Юэ заслушивается. Идет следом, не задумываясь, и только где-то посередине понимает, что его стараются вести закрытыми улочками, на которых слабее чувствуется ветер – здесь как раз больше всего исторических зданий, потому что новые районы слишком распахнутые и просторные. Холод все равно пробирается под куртку, и пальцы мерзнут даже в карманах, но Гань Юэ… благодарен.

В том числе за то, что Хунь Лан не демонстрирует своей заботы открыто.

В какой-то момент Хунь Лан перестает говорить, шаги его чуть замирают, а потом ускоряются: он торопится к углу улицы, проскальзывает по тротуару черным пятном на фоне выкрашенного в светло-серый кирпича. А потом останавливается и, улыбнувшись, указывает на ярко-синюю вывеску маленькой неприметной кафешки в нескольких метрах впереди. «Домик доброго дядюшки», небрежным росчерком, будто мелком по доске.

Гань Юэ первый раз слышит это название, но он совершенно точно догадывается, что сейчас будет.

– А-Юэ, – зовет Хунь Лан, – давай зайдем сюда.

– А-Лан, – произносит Гань Юэ, останавливаясь рядом, – я же говорил, что не голоден.

Однако Хунь Лан мягко, но настойчиво обхватывает его запястье, тянет руку из кармана на ледяной воздух. Его всегда немного прохладные пальцы сейчас кажутся теплыми. По крайней мере, уж точно теплее, чем у Гань Юэ.

– Зато голоден я, – заявляет Хунь Лан. – Просто не представляешь как. Ты ведь не бросишь этого недостойного?

Гань Юэ обреченно вздыхает. На скулах Хунь Лана по-прежнему чуть розовое, а губы, наоборот, бледные, бледнее обычного. Неужели все-таки замерз? Хунь Лан застывает едва ли не статуей, смотрит выжидающе, почти не сжимая пальцы, – если захотеть, можно легко вырвать руку. И Гань Юэ, не выдержав, сдается.

– Я не буду ничего заказывать, – говорит он вместо согласия.

– Мне будет достаточно, если ты просто посидишь со мной, – заверяет Хунь Лан и решительно втягивает его в дверь кафешки.

Внутри тепло и царит мягкий полумрак. Окна почти полностью закрыты шторами, на темно-синие стены, на мягкие, чуть потертые кресла и диванчики того же цвета, на деревянный пол, деревянные столы и полочки ложится подрагивающий свет от ламп – само собой, они электрические, но стилизованы под старинные масляные. Стоящие на полочках маленькие стеклянные пузырьки – видимо, часть декора – играют смутными, неровными мелкими бликами.

Посетителей мало: милая пожилая пара – за одним столиком и тихо щебечущие о чем-то девушки – за другим. Официанта в зале не видно. Хунь Лан, быстро осмотревшись, выбирает место в самом углу: полукруглый диванчик выглядит достаточно уютно. Ослабив пояс и расстегнув до половины пальто, он плюхается на сиденье, словно у себя дома в кухне, и, что-то быстро напечатав в телефоне, принимается изучать лежащее на столе меню.

Гань Юэ неловко пристраивается с краю – не потому, что не хватает места, а потому, что не чувствует себя вправе находиться здесь. Он незаметно под столом трет ладони друг о друга, разминая заледеневшие пальцы, и пытается игнорировать сосущее чувство в желудке, появившееся от запахов еды. Остается надеяться, что этот самый желудок не решит выдать, что в нем со вчерашнего ужина ничего не было.

Не стоило сюда заходить.

Но не мог же Гань Юэ, в самом деле, остаться стоять на улице. То есть мог, но Хунь Лана явно бы это не устроило. И не позволить ему зайти сюда тоже было бы неправильно. Сам Гань Юэ в силах перетерпеть, он даже в лучшие годы жизни, не поев, в обмороки не падал. А вот Хунь Лан… Заставлять его оставаться голодным было бы жестоко.

– Какие люди в наших краях. День добрый, – раздается сбоку. Гань Юэ поворачивает голову – и с удивлением видит Хэй Яня в серо-синей форменной рубашке. – Да, я здесь работаю, и этот, между прочим, в курсе, не нужно на меня так смотреть. Уже выбрали?

Голос у него монотонный и уставший, хотя, когда он говорит про Хунь Лана, проскальзывает мимолетный сарказм. Гань Юэ чувствует себя еще более неловко, сжимая подол куртки. Хунь Лан же, водя пальцем по меню, преспокойно заказывает себе салат, порцию жареной лапши и чай. Хэй Янь быстро записывает все в маленький блокнотик.

– А ты?

Гань Юэ, сосредоточенно рассматривающий яркий абстрактный рисунок на салфетках, которые стоят в подставке на столе, не сразу понимает, что обращаются к нему. Вернее, понимает только после того, как Хунь Лан легонько касается его плеча и чуть толкает, возвращая в реальность.

– А? Что? – Опомнившись, он вскидывает взгляд на Хэй Яня.

– Ты выбрал, что будешь заказывать? – спрашивает тот.

– О, я… просто посижу за компанию. Мне ничего не нужно.

– Уверен? – Хэй Янь смотрит на Гань Юэ, потом – очень быстро, будто обжегшись, – на Хунь Лана, потом снова на Гань Юэ. Коротко пролистывает блокнотик и чуть тише, чем до этого, сообщает: – Вообще-то, один из вас сегодня юбилейный пятидесятый посетитель. Если присвою этот статус тебе, абсолютно все, что ты закажешь… будет за счет заведения.

И снова почему-то бросает взгляд на Хунь Лана.

Впрочем, Гань Юэ почти не замечает. Он растерянно моргает, не вполне осознавая, что́ ему только что сказали, как будто слова миновали мозг, даже не успев дойти до него. Хунь Лан вдруг мягко смеется и накрывает его плечо ладонью.

– Похоже, а-Юэ сегодня повезло.

Ему? Повезло? Такое вообще бывает?

Хэй Янь смотрит выжидающе и немного раздраженно, тихо щелкая ручкой. Гань Юэ судорожно сглатывает, кладет ладони на стол и осторожно интересуется:

– А есть какие-то… ограничения?

– Нет. Сумма чека любая, – отвечает Хэй Янь.

– Ох, тогда… – Гань Юэ медлит, – тогда просто повтори заказ.

Лицо почему-то горит. Хэй Янь монотонно повторяет пункты, пока Хунь Лан неторопливо постукивает пальцами по плечу Гань Юэ, и уходит в сторону кухни. Гань Юэ вдруг с запозданием думает: так странно и необычно видеть Хэй Яня в другом цвете, кроме черного, и с открытыми волосами. Как будто… он становится более заметным.

– Ты так не хотел заходить, но сразу же поймал удачу за хвост, – замечает Хунь Лан.

– Скорее позаимствовал немного у тебя, – улыбается Гань Юэ, повернувшись к нему.

Рука Хунь Лана вспархивает с плеча – он убирает ее, закидывая на спинку диванчика. Гань Юэ прикладывает ладони к горящим щекам в наивной попытке хоть немного охладить пылающую изнутри кожу. И чувствует странное волнение: будто происходит нечто важное, чего не получается осознать. Хунь Лан смеется, сощуривая блестящие глаза:

– Тогда ты, пожалуй, единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

Они ждут заказ, сидя в уютной, хоть и неловкой тишине, и Гань Юэ занимает себя разглядыванием бликов в стеклянных пузырьках. Еду приносят быстро. Появившийся из кухни Хэй Янь приближается с подносом, лавируя между столиками, потом отточенными, пусть и немного вялыми движениями расставляет тарелки и раскладывает палочки. Снова странно переглядывается с Хунь Ланом – и тот просит вместе с чаем принести сразу счет и терминал для оплаты.

Исчезнув буквально на минуту, Хэй Янь возникает рядом снова, уже со всем обозначенным. Тонкие, бледные руки мелькают над столом, расставляя чашки, передавая Хунь Лану счет и протягивая терминал – как только смог принести за один раз? Гань Юэ крайне сосредоточенно принимается ковырять палочками салат. Разобравшись с карточкой Хунь Лана, Хэй Янь ловко подхватывает счет, желает приятного аппетита – и растворяется подобно призраку.

Салат, который заказал Хунь Лан, оказывается с курицей и обжаренными кусочками овощей, а еще с большим количеством специй. Гань Юэ, до сих пор не привыкший к острому, ест медленно и понемногу, в отличие от Хунь Лана, поглощающего свою порцию с невообразимой скоростью. На языке и в горле накапливается горячее, пощипывающее жжение, под конец даже уходящее в нос. Но вместе с тем, обволакивая жаром, еда распространяет по телу тепло, которого Гань Юэ как раз не хватает.

В лапше специй меньше, но она горячая, видимо, только что приготовленная, и ее так много, что в конечном итоге Гань Юэ наедается, кажется, на всю оставшуюся жизнь. А о чашку с чаем долго греет руки – кончики пальцев все еще остались холодными. Впрочем, осенью и зимой они всегда остаются холодными.

Хунь Лан, вроде бы занятый едой, время от времени бросает на него внимательные взгляды. Гань Юэ, перехватив один из них, улыбается и почти одними губами произносит тихое «спасибо». Лицо Хунь Лана светлеет, словно солнце вышло вдруг из-за туч. Среди мягкого синего цвета его черное кожаное пальто должно казаться неуместной кляксой, но для Хунь Лана, кажется, не существует такой обстановки, в которую он умудрился бы не вписаться.

Они оставляют тарелки и чашки на столе: Хунь Лан – так, как и было, когда он закончил есть, Гань Юэ же предпринимает попытку составить все аккуратно, чтобы Хэй Яню не пришлось тратить время на это самому. Хунь Лан, глядя на его импровизированную башенку, лишь коротко хмыкает.

– Итак, тебе понравилось? – интересуется он, когда они выходят из кафе. – Все было вкусно?

После уютного тепла помещения холод ощущается особенно резко и остро. На улицы уже успела опуститься полупрозрачная вечерняя темнота, температура упала. Гань Юэ вздрагивает, передернув плечами, и плотнее кутается в куртку, пытаясь сохранить жар, накопившийся во время еды. Наверное, хотя бы ненадолго должно помочь.

– А-Лан, скажи честно, – с мягкой-мягкой улыбкой произносит Гань Юэ, – на самом деле в этом кафе не существует такой традиции, верно?

Хунь Лан замирает на мгновение, а потом усмехается:

– Воистину, нет на свете человека проницательнее тебя.

Гань Юэ, привычно пряча ладони в карманы, укоризненно смотрит на него. Он догадался. Начал догадываться еще по этим странным гляделкам между Хунь Ланом и Хэй Янем, а окончательно убедился, когда увидел украдкой, боковым зрением, что счет не разделен пополам, как, наверное, стоило бы сделать в такой ситуации, и напротив наименований блюд просто стоит «× 2». Хунь Лан оплатил полную сумму. И скрыл это.

А Гань Юэ наелся за чужой счет, да еще и тайком. Он не озвучивал свои соображения, пока ел, и старался гнать неприятные мысли, чтобы не расстраивать Хунь Лана и не расстраиваться, ведь были потрачены и время, и продукты, и деньги. Он не успел остановить заранее, а отказаться от уже готовой еды неправильно. Тогда ее придется просто выкинуть.

Но теперь, когда они уже вышли, можно задать мучающий вопрос:

– Зачем ты сделал это?

– Ответ «захотелось покормить своего лучшего друга» подойдет? Мне печально видеть, как ты всегда пытаешься избегать моего беспокойства о тебе, поэтому, каюсь, я решил сделать так, – грустно улыбается Хунь Лан.

– Не обманывай меня больше, хорошо? – просит Гань Юэ.

– А ты обещаешь не отказываться, если я захочу что-то купить тебе? – упрямо настаивает Хунь Лан. – А-Юэ, все в порядке. Я получаю повышенную стипендию, и мои заказчики хорошо платят. У меня достаточно денег, чтобы я мог сводить тебя в кафе и не обеднеть от этого.

– Что же такое ты рисуешь для своих заказчиков, что они так щедры с тобой? – пытается пошутить Гань Юэ.

– Это большая-большая тайна, – улыбается в ответ Хунь Лан – и тут же снова становится серьезным: – В общем, не стоит стесняться, что у тебя нет на что-то денег. Как я уже сказал, ты единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

– А если я вдруг захочу личную луну на подставке в качестве светильника?

– Я непременно найду способ купить тебе луну и не потребую ни монетки.

Гань Юэ вскидывает на него изумленный взгляд. Он же в самом деле просто пошутил! Это так странно. И не только сейчас, но и в целом: почему Хунь Лан не винит Гань Юэ за то, что на его лбу теперь шрам, который нужно прятать за банданами, почему беспокоится о том, чтобы тот не был голоден, не замерз, не поранился, и совершенно ничего не требует взамен?

Даже Цзюй Си или Лай Чжи никогда так ярко не проявляли заботу. Хотя они ведь дружили до того, как Гань Юэ сам оборвал все связи. Он видит, как Цзюй Си пытается подступиться к нему теперь, но не дает этого сделать, потому что не готов. Он не сможет вернуться к тому, как было прежде, потому что уже давно другой.

Но Хунь Лан… Гань Юэ даже ничего толком не сделал для него. Скорее принес множество проблем. И если бы с самого начала узнал, то тоже не рискнул бы сблизиться, но когда все выяснилось, поворачивать назад было уже поздно – ведь иначе он мог причинить Хунь Лану боль.

– Чем я заслужил такую честь, а-Лан? – тихо спрашивает Гань Юэ.

В выражении лица Хунь Лана мелькает что-то уязвимое, раненое, словно на мгновение он вновь становится тем испуганным парнишкой с подготовительных курсов. И опускает голову, прячась за челкой, разом растеряв всю свою хищную уверенность.

– Тем, что когда-то отнесся ко мне как к обычному человеку, – отвечает сдавленно, будто через силу.

– И… все? – растерянно выдыхает Гань Юэ.

– А не нужно было чего-то большего.

Его плечи напряжены – как тогда, в пещере. Он выглядит таким беззащитным, таким… открытым, и Гань Юэ, поддавшись порыву, аккуратно поправляет воротник его пальто, чтобы хоть как-то выразить участие и поддержку.

– Я обещаю, – тихо говорит Гань Юэ.

– Обещаешь?.. – непонимающе отзывается Хунь Лан.

– Позволять тебе заботиться обо мне. Это будет трудно, но я… обещаю.

Глаза Хунь Лана сияют.

До набережной от этого места всего метров триста – четыреста, и доходят они быстро. Людей много, несмотря на довольно позднее время; разноцветные куртки и пальто тонут в огнях, которые отражаются в стеклах ларьков с уличной едой, окутанных клубами теплого пара, в металле поручней и украшений на скамейках, в тонком-тонком узорном слое льда, покрывшем реку – как в хрупком зеркале.

Гань Юэ погружается в шум и свет, ныряет с головой. Они медленно идут вдоль ограждения, и в какой-то момент Гань Юэ, остановившись, опирается на него, глядя на россыпь огней, и кружится голова, и заходится сердце от слишком большого, слишком ослепительного, заполнившего грудь, словно там кто-то тоже зажег яркий-яркий фонарь. И почти выступают слезы.

Он так давно не был здесь.

Он так давно не был счастлив.

Воздух вырывается изо рта паром. Металл обжигает ладони, но Гань Юэ замечает не сразу, а когда замечает, то пытается растереть замерзшие, немного онемевшие руки. Озноб мурашками стекает по спине: тело успело растерять тепло, накопленное в кафе, к тому же вместе с темнотой опускается все больше стылости. Похоже, эта куртка и правда не подходит для длительных прогулок в такую погоду в это время года.

– А-Юэ? – обеспокоенно зовет Хунь Лан. – Замерз? Ты дрожишь.

О? Да, он действительно немного дрожит. Но это уже привычно. Вместе с утратой большей части духовных сил он потерял и способность поддерживать тепло, а в армии зимняя форма была такой тонкой, что дрожь в холодное время года стала естественным явлением. Гань Юэ умеет сосуществовать с ней и относительно сдерживать, чтобы, когда она усиливается, челюсть не отплясывала чечетку.

Ему слишком хорошо сейчас, чтобы его беспокоил холод.

– Слегка замерз, да, – признается Гань Юэ. – А ты сам?

Если Хунь Лан – в одном лишь кожаном пальто, под которым стопроцентно обычная рубашка, – ни капли не замерз, у Гань Юэ точно возникнут вопросы, можно ли считать его человеком.

– Немного, – нехотя произносит Хунь Лан, зябко поведя плечами. – Я сожалею, что не надел сегодня шарф, – добавляет с виноватым видом. – Можно было бы поделиться с тобой.

– О, нет-нет, все в порядке, правда. Ничего страшного.

Гань Юэ сжимает и разжимает пальцы, пытаясь разогнать кровь и поймать остатки ускользающего тепла. Он собирается привычно засунуть руки в карманы, когда Хунь Лан, нахмурившись, вдруг перехватывает его ладони. Прикосновение обжигает контрастом температур.

– А-Лан?

Хунь Лан, с порозовевшими от морозного воздуха скулами и кончиком носа, с побелевшими на холоде губами, складывает его пальцы лодочкой. Гань Юэ застывает. А Хунь Лан, серьезный и сосредоточенный, словно выполняет какую-то важную-важную миссию, наклоняется и медленно выдыхает теплый воздух. А потом еще раз. И еще. Гань Юэ кажется, что его ладони поднесли к маленькому обогревателю.

Ему вдруг приземляется на нос что-то влажное и холодное, и он невольно вздрагивает. Вскидывает взгляд вверх почти одновременно с Хунь Ланом, чтобы над головами людей, над облетевшими деревьями, над светом сотен огней увидеть темное-темное небо и мелкую-мелкую белоснежную крупу, плавно падающую на землю.

– А-Юэ, – тихо произносит Хунь Лан, настолько тихо, что его едва слышно в окружающем шуме. – Первый снег.

Гань Юэ, глупо улыбаясь, думает, что ему, похоже, снова нравится снег.

Ведь это предвестник тепла.