На следующий день Артура и Тэнку разделили, погнав каждого выполнять обязанности, предписанные господином Ролли. По какой-то причине старый армут предпочел дать Тэнке более простую работу, однако Артура сей факт отнюдь не успокаивал, ибо после разговора с Лэком он понял одно: Тэнку впоследствии собираются отправить на какое-то другое, более сложное испытание, поэтому ее стараются не мучить с самого начала.

Артур же с первого дня прочувствовал все прелести выматывающих работ в шатре, ведь обязанностей было бесчисленное множество. Рабы переносили на себе тяжелые ящики с товаром, который господин Ролли выставлял на продажу, тщательно убирали территорию, начищали фонтаны, таскали в огромных ведрах питьевую воду, чтобы на кухне всегда имелся запас для готовки, обслуживали семью Ролли и выполняли другие задания, непрерывно сменявшие друг друга. К концу дня юноши изматывались так, что, почти не чувствуя ног, приползали к месту ночлега и проваливались в глубокий сон. В суровом распорядке дня этих несчастных существовал лишь один кратковременный перерыв на отдых, когда рабы могли выпить стакан молока, заменявший им скудный обед.

Господин Ролли часто наблюдал за работой, строго контролируя качество ее выполнения; старый армут вел праздный образ жизни, и у него вполне хватало времени на подобное созерцание. Ему чрезвычайно нравилось смотреть, как на его глазах, подобно гигантскому муравейнику, растет его империя. Хозяин внимательно оценивал каждого мальчика и прикидывал, насколько эффективен тот или иной работник. Армут также решал вопрос о наказаниях, если ему казалось, что допущены грубые нарушения или проявлена небрежность к своему труду.

Впрочем, бедняги не знали такого понятия, как небрежность, ибо она каралась слишком сурово. Даже секундная остановка или промедление стоили им удара плети, которыми их лениво одаривали надсмотрщики, являвшиеся рабами, но более высокого ранга, если так можно выразиться. Удивительное дело, но эти тоже, в общем-то, бесправные люди без всякого понимания и милосердия могли истязать подчиненных, считая их ниже себя. Рабская философия проявляется не только тогда, когда ограничена личная свобода человека, но еще и тогда, когда он сам начинает видеть в других таких же рабов и относиться к ним соответственно.

Господин Ролли иногда любил сам раздавать еду рабам. В эти моменты он долго разговаривал с каждым и делал замечания. Сегодня старый армут особенно внимательно следил за новичком: тот вроде бы и выполнял работу, однако без должного рвения и даже, как показалось господину Ролли, с легким оттенком пренебрежения.

Более того, Бат совершенно не откликался на новое имя, и когда хозяин обращался к нему, дерзкий отрок упорно делал вид, что не слышит его. Ролли мечтал наказать мальчишку, чтобы тот осознал, в какое положение попал. Но пока для серьезного наказания на его счету имелось маловато оплошностей. В настоящий момент хозяин ограничивался лишь тем, что давал Бату самую тяжелую работу, какую только мог придумать его изощренный ум.

Наконец наступило долгожданное время обеда, и рабы стали робко подходить к господину, желая получить свою порцию. Когда Артур брал стакан с молоком, его руки так сильно дрожали от непривычного перенапряжения, что он едва не разлил весь и без того скудный обед.

– Как тебе рабочий день, Бат? Утомительно? – с откровенной издевкой поинтересовался Ролли, насмешливо глядя на новое приобретение. Однако Бат наглым образом проигнорировал эту фразу, сделав вид, что ничего не слышит. Господин Ролли добродушно улыбнулся. Он знал, что рано или поздно сломает строптивца, приближать же этот момент смысла не было. Одинаковые раболепные физиономии своих подопечных порой сильно раздражали его, особенно когда ему хотелось разнообразия. С этим же новым рабом он вполне может поиграть до тех пор, пока забава ему не надоест. Впрочем, хозяину все равно хотелось наказать его за дерзость, и этот момент вскоре наступил.

Один из рабов, Лэк, отличился, ибо совершил непростительную ошибку, разбив фарфоровую тарелку с гербом мануфактуры Ролли. За этот возмутительный проступок армут приказал надсмотрщику дать ему пять ударов плетью. При этом хозяин, как обычно, громко ругал Лэка. Это было необходимо по нескольким причинам: во-первых, внушение для других рабов, во-вторых, наука для самого наказуемого. Господин Ролли краем глаза заметил, что во время гневной брани Бат прекратил работу и остановился, пристально глядя на сжавшегося в совершенном испуге Лэка. И крылось в его гневно горящих глазах нечто такое, что сразу натолкнуло старого армута на мысль о том, как можно проучить нового раба. Господин Ролли вразвалку подошел к нему и сказал:

– Слушай внимательно, Бат. Лэк только что провинился и должен получить справедливое наказание. Я бы хотел, чтобы его осуществил ты. Возьми плеть и накажи Лэка. Так ты поймешь, насколько важно неукоснительно следовать всем моим приказам.

Артур с удивлением посмотрел на старого армута, словно в первый раз осознав, что обращаются именно к нему.

– Давай же, Бат, не заставляй меня ждать, – ворчливо проговорил господин Ролли, видя, что слуга замер в нерешительности.

– Я не буду этого делать, – сухо произнес Артур.

Господин Ролли довольно ухмыльнулся, так как раб прямиком угодил в ловушку, специально для него подстроенную.

– Вот как, и почему же? – с наигранным любопытством поинтересовался он. Артур презрительно молчал, не считая нужным что-либо пояснять. Понимал ли он, что толстяк нарочно его испытывает? Да, в некоторой степени Артур это понимал. Но тем не менее он не мог перешагнуть через себя и ударить или унизить другого человека. Он считал, что лучше ему самому перенести наказание, чем подвергать испытанию друга.

– Хорошо, Бат, как хочешь. Мы не будем наказывать Лэка, но тебе следует кое-что уяснить. Мои приказы обычно выполняются беспрекословно. Ты только что нарушил это простое правило, за что должен ответить.

Господин Ролли видел, как остальные рабы в страхе озираются на него: они знали, что последует за этими его словами, и, возможно, втайне жалели новичка. А может, просто боялись оказаться на его месте.

Артур же безразлично пожал плечами, словно вполне принимал такое положение вещей.

Хозяин лениво щелкнул пальцами, подзывая другого раба.

– Принеси охотничий кнут, обычной плети этому наглецу, видимо, недостаточно!

Раб тут же испарился.

– А ты… Долой рубашку, быстро! – тихо велел армут, в упор глядя на Артура.

Тот постарался придать лицу безразличие, когда нарочито медленно снимал с себя рубашку. Артур хорошо понимал, что последствия от кнута будут гораздо более плачевными, чем от плети, которую использовали надсмотрщики. Страх на секунду возобладал над ним, затуманив сознание. Что, если он не справится, покажет свои страдания, не сможет сдержать слез? Не легче ли было вести себя как другие, не лезть на рожон? При этом Артур отчетливо осознавал, что, только выказывая бесстрашие, он психологически побеждал мучителя. Для него это было важнее боли, которую ему придется претерпевать.

– На землю! – вновь отчетливо скомандовал господин Ролли. Артур нехотя подчинился приказу, предупредительно положив рубашку под лицо, чтобы мучитель не видел его глаз во время истязания. Хотя, может, это будет не так уж и больно… Однако, когда в воздухе просвистел хлыст и опустился на его голую спину, бедняге почудилось, что кожу прожигают каленым железом. Он тихо простонал и дрожащими руками вцепился в рубашку, словно та могла хоть как-то спасти его от страдания.

Артур чувствовал, что кнут нанес ему глубокую рану, из которой сразу же хлынула горячая кровь. А потом было еще много вспышек боли, резких и оглушающих, когда его тело сильно вздрагивало и тут же замирало в изнеможении. Несчастному казалось, что пытка длится вечно, и он уже не верил, что дотянет до конца. Сознание то уходило от него, то вновь возвращалось, подобно морским волнам; ему мерещилось, что он захлебывается в воде, ему нечем дышать, а потом коварное течение вновь прибивало его на берег, и он приходил в себя, совершенно обессиленный. Из его глаз струились слезы, которые он был не в состоянии сдержать. Наконец воцарилась зловещая тишина, и удары прекратились. Песок под ним был залит его собственной кровью.

– Раны глубокие, их теперь надо зашивать, – нерешительным голосом произнес раб, который все это время наносил тяжелые удары. Ему было искренне жаль новичка, подвергнувшегося такому суровому наказанию. Теперь у бедняги может начаться лихорадка, раны будут рубцеваться и чесаться, причиняя невыносимые страдания, и он, вероятнее всего, на время будет отстранен от общественных работ.

Господин Ролли удовлетворенно хмыкнул, глядя на строптивца, беззащитно лежавшего на земле. Медленно приблизившись к Артуру, он грубо перевернул его на бок острым носком туфли. Лицо раба было белее снега, несмотря на сильный загар, а голубые глаза блестели от слез.

– Прости, Бат, но это еще не все, – с деланым сожалением проговорил старый армут, с полным безразличием глядя на избитого Артура. – До вечера ты будешь прикован кандалами к дереву, а все остальные будут смотреть на тебя и набираться ума и послушания. Вечером тебя отведут к врачу; он же даст воды.

Так как Артур продолжал молчать, никак не отреагировав на эту тираду, господин Ролли лениво ударил его ногой в живот, заставив сжаться от новой вспышки боли. Затем хозяин, подумав, что и так уже достаточно наказал наглеца, хлопнул в ладоши, подзывая надсмотрщика. Артуру надели кандалы на руки и поставили у дерева в центре небольшой площади, где в основном трудились другие рабы. Обессилевший юноша не мог стоять, поэтому он просто беспомощно повис в кандалах, закрыв глаза. Он чувствовал, как по его спине стекает кровь, а полуденное солнце обжигает кожу и накаляет железные кандалы на руках. Мимо него тихо проходили другие несчастные узники шатров, однако они не решались поднять на него глаза.

Бедняге ужасно хотелось пить, а когда солнце уже достаточно нагрело спину, жажда стала и вовсе невыносимой. В какой-то момент Артур не выдержал и взмолился у проходящего раба о глотке воды. Однако тот, услышав его просьбу, в испуге отпрыгнул от несчастного, словно боялся, что его тоже могут наказать. Все это не укрылось от внимания господина Ролли, который снисходительно поглядывал на избитого раба. Он приблизился к Артуру и с нескрываемым удовольствием посмотрел в его замутненные от боли глаза.

– Если ты чего-то хочешь, Бат, можешь вежливо попросить у меня, и я выполню твою просьбу, – с грубым смешком проговорил Ролли. Ему было интересно, в какой момент непокорный раб примет его правила игры. Артур с трудом приподнял голову и с безразличием взглянул на врага. Жажда страшно мучила его, но тем не менее он не сказал ни слова.

Ролли лишь пожал плечами и отошел в сторону; мальчишка еще не знает, насколько сурово может караться подобное упрямство.

Ближе к вечеру Артура наконец освободили. Впрочем, бедняга об этом не узнал, так как был без сознания. Тогда-то он в первый раз оказался в комнате местного врача, чрезвычайно уважаемого человека, господина Льгинкиса. Покои доктора были практически такими же роскошными, как и хоромы четы Ролли. Из всего обслуживающего персонала именно господин Льгинкис пользовался особым доверием господина Ролли, ведь от этого искусного врача зависело здоровье всех обитателей шатра. Старый армут был весьма неглупым человеком, поэтому понимал, что хороший лекарь полезнее, чем любой из его наемных работников, и посему должен обладать особыми привилегиями. Господин Ролли, не жалея средств, вкладывался в развитие медицины: он отчетливо осознавал, что и ему самому рано или поздно придется воспользоваться помощью врачевателя.

Достопочтенный Льгинкис занимал несколько просторных комнат, отделенных друг от друга раздвижными ширмами. Когда рабы внесли Артура в его покои, тот передернул плечами и брезгливо сморщил крючковатый нос.

– За что вы их так разрисовываете? – раздраженно поинтересовался лекарь у вошедшего господина Ролли. Тот добродушно пожал плечами.

– За непослушание.

– Таким манером у вас не только непослушных, но и вообще рабов не останется, – брюзгливо продолжал старый врач.

Удивительно, но этот маленький человечек, пожалуй, был единственным в шатрах, кому позволялось подобным образом разговаривать с господином Ролли. Врач даже мог бы влиять на некоторые решения старого армута и защищать рабов, чего он, впрочем, не делал. Сострадание было чуждо его характеру.

– Что с ним? Он уже давно без сознания. Неужели обычная порка дала такой эффект? – озабоченным голосом поинтересовался Ролли.

Врач склонился над юношей, которого заботливо положили на пуховые подушки. С лица господина Льгинкиса не сходило брезгливое выражение. По правде говоря, доктор ненавидел больных всем сердцем.

– У него степная лихорадка, – безапелляционно заявил он.

– Это серьезно?

– Я уберу проявления болезни. У меня есть необходимые медикаменты. Завтра от нее не останется и следа. Но в ближайший месяц его нельзя наказывать и заставлять перерабатывать. Иначе лихорадка вернется, и тогда она может стать опасной для жизни. И кормить его надо получше.

Армут поморщился.

– Все настолько плохо? – пробормотал он себе под нос.

Врач безразлично пожал плечами.

– Это зависит от того, насколько вам дорога его жизнь.

Господин Ролли еще раз взглянул на Бата. Тело больного сотрясала крупная дрожь, черные волосы были мокрыми от пота, а лицо – белее подушек, на которых он лежал. Губы старого хозяина исказились в мстительной усмешке.

– Откровенно говоря, мне наплевать на его жизнь, – безразлично проговорил толстяк. – Однако он забавляет меня больше других. Поэтому полечите его, насколько это возможно. После необходимого ухода прикажите привести его на свое место.

Господин Льгинкис кивнул и довольно бесцеремонно указал хозяину на выход, всем видом давая понять, что задерживаться в его хоромах более нет смысла. Господин Ролли послушно вышел, оставив врача наедине с пациентом.

Льгинкис принялся за дело. Он основательно промыл раны на спине и, зашив их посеребренной нитью, смазал травяными мазями, которыми славится подземный город Кагилу. Затем он сделал больному несколько инъекций, а когда тот пришел в себя, напоил молоком с инжиром, после чего Артур провалился в исцеляющий сон.

На следующее утро у больного, как и обещал врач, полностью спала лихорадка. Однако, несмотря на чудодейственные мази кагилуанцев, даже незначительные передвижения давались Артуру с огромным трудом, ибо при ходьбе раны на спине начинали болеть с удвоенной силой. Помимо этого, он чувствовал ужасную слабость, как бывает после затяжной болезни. Когда он преодолел вроде бы небольшое расстояние от комнат доктора до своей тюрьмы, то ощутил себя настолько уставшим, будто шел без отдыха целый день.

Лэк и Тэнка пока еще были здесь; они невероятно обрадовались, увидев друга живым. После того как армуты надели на пленника кандалы и ушли, Тэнка кинулась к нему. Ее глаза были красными от слез: Лэк не рассказывал ей, что произошло. На то было несколько причин. Во-первых, он не хотел расстраивать подругу излишними подробностями. А во-вторых, инцидент произошел в какой-то степени из-за него самого. Ведь Артур должен был его наказать, но не стал этого делать.

Этот факт немало смущал честного Лэка, который, откровенно говоря, пока еще не понимал, как ему следует относиться к этой безумной выходке: как к проявлению геройства или же как к невероятной глупости. И пока, надо отметить, он склонялся ко второму. Впрочем, ему хотелось сперва поговорить об этом с Артуром наедине. И когда Тэнку отвели на кухню, ему представилась такая возможность.

Лэк подошел к Артуру, неловко звеня цепями. Тот сидел возле конуры, прислонившись к ней головой. Глаза его были закрыты, словно он спал.

– Бат… – промямлил Лэк, надеясь привлечь его внимание. Однако, когда Артур открыл глаза и в упор посмотрел на него, он вздрогнул и густо покраснел, ибо понял, что по трусости сказал бестактность. – То есть я… хотел сказать – Артур, – шепотом добавил Лэк, с опаской озираясь по сторонам. В эту минуту он напоминал дикого оленя, которого вспугнул охотник. – Я хотел поговорить с тобой. Почему ты это делаешь? – наконец пробормотал он, с напряжением вглядываясь в лицо собеседника. Артур вопросительно приподнял брови: он не совсем понял, о чем идет речь. – Ну, я имею в виду… – Лэк в нерешительности замялся, не зная, как лучше следует вести разговор. – Почему не подчиняешься Ролли?

– С какой стати я должен ему подчиняться? – сиплым от болезни голосом ответил Артур.

– Ну, в этой ситуации… Разве не лучше для тебя самого притвориться на какое-то время… Что ты его слушаешь? Тогда ты будешь избавлен от многих неприятностей, в том числе и от трепки.

– Разве было бы лучше, если бы я избил тебя плетью? – с удивлением спросил Артур.

Лэк пожал плечами.

– Рано или поздно меня все равно изобьют. И мне абсолютно без разницы, кто именно накажет меня. У нас здесь нет никаких прав, понимаешь? Так что я, конечно, благодарен тебе за то, что ты не захотел… Нет, на самом деле я вовсе не благодарен тебе! – вдруг неожиданно раздраженно закончил Лэк. – Ты только привлек на меня внимание хозяина. Теперь в будущем мне не избежать трепки куда более страшной, чем ждала меня вчера.

Артур расстроенно опустил голову.

– Прости меня, Лэк. Я не хотел навлечь на тебя беду. Просто я… Не могу ударить беззащитного человека. Я считаю это недостойным поведением даже в нашей ситуации… Я могу выполнить работу – какую угодно, мне все равно, но унижать слабого… Это другое.

– Но ты мог бы пойти на компромисс с самим собой ради того, чтобы тебя не наказывали! – запальчиво выкрикнул Лэк.

Артур ласково улыбнулся новому другу.

– Знаешь, есть одна фраза… Я не очень хорошо ее помню, но вроде она звучит таким образом: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом…» Нельзя перейти на сторону врага на какое-то время; можно быть либо на его стороне, либо против него. Нельзя на какое-то время предать свои убеждения и совесть, а потом убедить себя в том, что никакого предательства не было и в помине. Ничто не проходит бесследно. Мне противно то, чем занимается Ролли. Мне противен его образ жизни, и я не собираюсь следовать ему только потому, что боюсь наказания. Если бы он сказал, что накажет Тэнку вместо меня, тут нет вопросов; в этом случае я сделаю все, что он прикажет. Но здесь речь идет только обо мне и о нем. Я хочу показать другим несчастным ребятам, попавшим сюда, что нельзя просто так смиряться со своим положением, всегда необходимо бороться. Если таких, как я, будет несколько, то этого уже хватит для того, чтобы можно было убежать.

– Ты все еще надеешься убежать?! – изумленно воскликнул Лэк. Его большие карие глаза с безотчетной симпатией смотрели на Артура. Хотя в разуме своем Лэк все же полагал, что сумасбродный новичок спятил окончательно.

– Я убегу, – уверенно произнес Артур, как человек, который вполне готов нести ответственность за сказанные слова. – Это лишь вопрос времени.

– До этого момента, боюсь, тебе не дотянуть с твоими принципами, – с неприкрытой жалостью произнес Лэк. Артур насмешливо хмыкнул, но ничего не ответил.

Через какое-то время пришли армуты и забрали Лэка на работы. Артура же на целый день оставили в покое. В обед ему принесли сахарный арбуз. Артур хотел поделиться лакомством с друзьями, однако армуты забрали остатки, словно догадавшись о его благочестивых намерениях. Он много спал и восстанавливался; когда действие лечебной мази заканчивалось, его посещал врач и вновь обильно обрабатывал ему спину.

Ближе к вечеру мимо заключенного на носилках пронесли какого-то парня. Бедняга лежал без движения, и Артур, с ужасом глядя на его бледное лицо, подумал, что тот, возможно, мертв. Шатры жестокого армута походили на логово дикого зверя: выбраться из них можно было только, увы, подобным образом – на носилках. Артур так засмотрелся на эту грустную процессию, что совсем не заметил, как к нему, мягко ступая по земле, приблизился сам хозяин.

Господин Ролли с удовольствием обнаружил безотчетную тоску во взгляде своего раба. Ему бы хотелось, чтобы эмоции чаще появлялись на лице непокорного слуги, однако Артур, как только заметил врага, сразу же закрыл глаза, делая вид, что спит.

– Какой приятный теплый вечер, Бат, – медовым голосом промурлыкал господин Ролли. – Надеюсь, тебе понравилась сегодняшняя еда.

Видя, что тот упорно продолжает молчать, армут добавил, кивнув в сторону столпившихся вокруг носилок слуг:

– Запомни, мой мальчик, все люди делятся на две категории: те, кто хоронит, и те, кого хоронят.

Артур открыл глаза и с удивлением покосился на Ролли.

– Можешь мне ответить, я не буду тебя за это наказывать, – понимающе усмехнулся мучитель.

Артур не желал вести светские беседы с человеком, при одной мысли о котором его бросало в дрожь, однако подумал, что, если он ответит, возможно, господин Ролли оставит наконец его в покое.

– Границы между этими категориями весьма размыты; и оглянуться не успеете, как окажетесь во второй, – насмешливо произнес он. Ролли неожиданно разразился добродушным смехом.

– Ты так прав, Бат. Именно поэтому я сделаю все возможное, чтобы подольше побыть в первой. А вот ты, мой дорогой, близок к тому бедняге как никогда, уж прости.

Артур смерил врага презрительным взглядом, но ничего не ответил. Тогда господин Ролли продолжил свою мысль:

– Врач сказал, что у тебя была степная лихорадка. Вполне распространенная хворь для тех, кто впервые попадает в наши равнинные земли. Болезнь эта очень коварна, особенно если ее не лечить. Я не такой жестокий, как ты, наверное, про меня думаешь. Поэтому я даю тебе, то есть человеку несвободному, выбор линии поведения. Ты можешь подчиниться мне, но в этом случае тебе надо безропотно исполнять мои приказы. Любые. В этом случае я не буду наказывать тебя, а в твоей миске всегда будет сносная еда. Думаю, если ты на это согласишься сейчас, то тебе будет гораздо легче. Есть и второй вариант: ты отказываешься подчиняться, продолжаешь не реагировать на свое новое имя и ведешь себя как избалованный мальчишка, которого в детстве отец никогда не порол. Что ж, в этом случае жизнь у тебя будет совсем не такой сладкой, как сегодняшний арбуз, который тебе принесли на обед. А главное: в конце ты все равно сломаешься, хоть пока еще об этом не знаешь. Над тобой будут издеваться все, даже рабы, а болезнь при таком исходе вернется, и ты умрешь. Видишь ли, я предельно честен с тобой, ибо рассказываю все как есть; этим своим поведением я проявляю уважение, хоть ты и не равен мне по статусу. Теперь ты можешь ответить, какие у тебя соображения на сей счет…

Артур внимательно выслушал все, что говорил ему господин Ролли. Проницательный клипсянин догадывался, что эти разговоры – не что иное, как еще один способ изощренно поиздеваться над ним. Что бы там ни твердил армут о своей мягкосердечности, на самом деле он был уродливо жестоким до такой степени, что сам, возможно, этого не осознавал.

Артур также понимал, что если выберет первую линию поведения, то, скорее всего, за этим последует незамедлительный приказ совершить нечто гнусное, противное всей его натуре. Это будет такое распоряжение, которое Артур все равно не сможет выполнить. По сути, выбора не было. Но неужели слова насчет болезни – правда? Артур не знал. Может, это еще один прием, чтобы лишний раз помучить его? В любом случае ему надо было бежать отсюда, и как можно скорее. Но как это осуществить? Пока побег казался неисполнимым предприятием.

– Сложный выбор, не так ли? – с откровенной издевкой проговорил господин Ролли, заметив проблески нерешительности в голубых глазах раба.

Артур, не отвечая, отвернулся от него. Да и что он мог ответить? Все, что разыгрывал здесь толстяк, напоминало скверную театральную постановку.

– Хорошо, – вполне благожелательным голосом ответил Ролли. – Я тебя понял, Бат. В таком случае скоро ты приступишь к новым обязанностям – будешь способствовать обучению моей дочери, – с этими словами он побрел прочь, оставив наконец раба в одиночестве.

Несмотря на страшные угрозы хозяина, строптивца не трогали в течение нескольких дней. Его продолжали лечить и кормить разнообразными армутскими деликатесами, но Артур особенно не обольщался на этот счет, ибо хорошо понимал, что передышка, увы, кратковременна, а за ней последуют испытания еще более тяжелые, чем те, что ему уже довелось пережить.

Артур оказался прав, и по прошествии нескольких благодатных дней его вновь повели в глубину зловещих шатров. Так он впервые встретился с семьей старого армута.

Жена, госпожа Ролли, была таких же необъятных размеров, как и ее муж. Малоподвижный образ жизни превратил молодую и, в общем-то, привлекательную женщину в толстую старуху. При всей своей неприглядной внешности она была настоящей модницей и очень любила всякие женские побрякушки. В ее шкафу, сделанном из тончайшего, но при этом крепкого дерева, имелось около тысячи разновидностей шелковых платков – предмета ее особой любви и заботы.

Госпожа Ролли не любила читать, считая книжки в частности и любые науки в целом премудростью дураков. Зачем тратить время на бесполезные занятия, когда есть нечто более интересное, например созерцание себя в большом зеркале с драгоценными камушками – изящная работа подземных мастеров из Кагилу. Мужа она глухо презирала за огромный живот, мерзкие страстишки и даже манеру ходить – вразвалочку, шаркая ногами.

Единственное, что действительно привлекало госпожу в супруге и что она ценила в нем безмерно, это деньги. Несметное количество венгериков, благодаря которым семейство Ролли могло позволить себе любую прихоть, любое безумство, в пределах, разумеется, их города – Мира чудес.

Вседозволенность и безграничные возможности кажутся чем-то желаемым только тем людям, которые еще ими не обладают, для других же, счастливых богачей, они становятся такой обыденностью, что очень быстро надоедают. Так и госпожа Ролли, с одной стороны, любила деньги мужа, но с другой – томилась от скуки, и никто, даже родные дети, не могли развеять эту хандру.

Господин Карм Ролли-младший имел тридцать смрадней от роду. Странное дело, но он совершенно не походил на армутов, так как был обладателем тощего тела, лишенного каких-либо мускулов, и бледной кожи, что уж совсем нехарактерно для степного народа. Болезненный на вид, даже чахлый, юноша (который, впрочем, только по внешности выглядел юным, а на самом деле являлся уже вполне взрослым мужчиной) был достаточно образованным и, по меркам армутов, даже мог бы сойти за мудреца. Карм мечтал покинуть Мир чудес: невыносимая жара и грубые манеры вызывали у него тошноту, равно как и местные традиции вкупе с общей безграмотностью. Ему не нравилась его семья, которую он терпел сквозь зубы, молча презирая, но не отваживаясь на открытый бунт.

В мечтах Карм занимал высокооплачиваемые должности в древесном городе Беру, имел гнездим на самой престижной ветке, жену и детей. Однако время шло, а он продолжал оставаться под крылом у родителей, не имея в себе достаточно сил, терпения и воли, чтобы начать жить самостоятельно. Господин Ролли-младший был очень щепетилен к своему здоровью; единственно эта тема его необычайно трогала и была способна хоть как-то всколыхнуть дремавшие в нем чувства.

Когда у Карма спрашивали о его самочувствии, он весь оживлялся, и на его бледных щеках от удовольствия появлялся едва заметный румянец. Карм тогда начинал старательно выискивать причины, чтобы поговорить об интересном предмете подольше. «Вчера были такие сильные сквозняки, что у меня появился насморк…» – слегка гнусавя, говорил он. Затем добавлял: «А когда я вечером сидел в саду, ко мне подлетел москит… Право же, не люблю я этих насекомых. А если заразу занесут?» – и разговор мог продолжаться до бесконечности. Господин Ролли-младший много мечтал, но его мечтания не выходили далее пределов его сознания. Любые действия требуют неких усилий, а Карм совершенно не желал что-либо предпринимать.

Каждое утро начиналось у него с омовения розовой водой, затем обильный завтрак, непременно с сухофруктами. Потом отдых, ведь и прием пищи требует немалых усилий. До обеда во время самой жары юный хозяин возлежал в тени платанов на подушках, покуда его обмахивали с двух сторон опахалами, чтобы он, чего доброго, не перегрелся. Тогда Карм и предавался сладостным мечтаниям. Он плохо понимал, что перед тем, как самостоятельно добиться успеха в жизни, ему следует начинать с малого. Порой нужно претерпеть трудности на низкой ветке, чтобы потом в какой-то момент попасть повыше. А этому мечтателю же казалось, что стоит ему только захотеть, как сам король примет его к себе на службу с распростертыми объятьями.

Дочерью господина Ролли была симпатичная девочка пятнадцати смрадней от роду, с длинными черными волосами, смуглой кожей и миндалевидными зелеными глазами. Ее можно было назвать прехорошенькой, если бы не пустое выражение глаз без проблеска единой мысли и идеи. Да и какие там могли быть идеи, когда дети являются отражением своих родителей? Конечно, преподаватели усердно работали с ней день и ночь, пытаясь донести до ее ушей разные науки, но все безрезультатно. Госпожа Тиллитта просто не могла сосредоточиться на чем-то одном; разрозненные мысли порхали в ее хорошенькой головке совершенно произвольно, подобно свободным птицам в голубом небе.

Вот и сегодня она откровенно скучала, глядя на пожилого учителя, чья неблагозвучная фамилия немало смущала последнего. Его звали господин Волосатинс, но, как это часто бывает, подобная фамилия ни в коей мере не отражала реальное положение вещей, ибо на голове у вышеуказанного господина волос уже давно не наблюдалось. Вся растительность, которая по праву должна была неплохо себя чувствовать на макушке, почему-то ушла в длинную, но довольно жиденькую бороденку, которая, впрочем, была очень дорога ее обладателю.

Господин Волосатинс не являлся армутом, однако большой жизненный опыт и неплохое беруанское образование дали ему возможность хорошо устроиться в Мире чудес. В его арсенале имелось очень много знаний, увы, совершенно не интересовавших госпожу Тилли. Все объяснения мудрого учителя представлялись той весьма сложной и практически непостижимой для разума материей.

– Госпожа Тилли, несравненная, повторите мои слова! – со слабо прикрытым возмущением проговорил господин Волосатинс, видя, что внимание ученицы принадлежит вовсе не ему.

– Вы сказали… А что вы сказали, повторите, пожалуйста, я не очень хорошо расслышала, – скучающим голосом протянула Тилли, подперев кулачком подбородок. Преподаватель терпеливо повторял, но в этот момент звук будто отключался в голове у Тилли, и она опять решительно ничего не воспринимала. Приблизительно таким образом и проходил урок: вроде бы и полезный, но в то же время абсолютно безрезультатный.

Но сегодня все изменилось: в комнату привели юношу, одетого в кандалы. Для дома семейства Ролли это не было новостью, Тилли довольно хорошо знала пристрастия папы. Все уважающие себя беруанские богачи имели собственных слуг, но ни одна семья не могла похвастаться таким количеством бесплатных работников. Тилли никогда не сочувствовала им и относилась с не большей жалостью, чем, например, к новым ленточкам и платьям. Да и какая, собственно, между ними была разница? Когда платье рвалось или пачкалось, она выкидывала его без сожаления, так как знала, что в ее гардеробе тут же появится новое.

Приблизительно те же чувства армутка испытывала и к этим мальчикам, которые то появлялись, то исчезали из ее окружения. Так было с самого детства, иной жизни испорченная девочка, увы, не знала. Тем более что эти мальчики по своему поведению немногим отличались от предметов мебели – от стула или же от стола, – так как просто безмолвно выполняли свою работу, для которой, как казалось Тилли, они и были предназначены. Разве вы будете испытывать жалость к стулу из-за того, что на нем постоянно сидят люди? Нет, он просто выполняет свою необходимую функцию, вот и все. Если бы Тилли начала размышлять, она, несомненно, поняла бы разницу между стулом и человеком, но так как никакие мыслительные процессы не были ей свойственны, то и постичь это немаловажное различие она, увы, не могла.

Вот и сейчас юная госпожа довольно равнодушно посмотрела на прибывшего слугу и даже намеревалась зевнуть, но что-то привлекло ее внимание. Парень был чудо как хорош собой, несмотря на отвратительную татуировку на полшеи – страстную любовь ее папаши. Перед глазами Тилли мелькало много вполне симпатичных ребят, которые никогда не заинтересовывали ее по-настоящему. Тут, однако ж, было что-то такое, чего она даже не могла себе объяснить, но взгляд ее дольше допустимого задержался на гибкой мускулистой спине, черных волосах, задумчивых голубых глазах, похожих на отполированные драгоценные камни, принадлежавшие лучшим кагилуанским мастерам. Тилли пытливо всматривалась в благообразное лицо незнакомца, но никак не могла постичь эту тайну.

Юношу посадили за другую парту поблизости, и он, усевшись на стул, поднял на нее взгляд. Госпожа Тилли вздрогнула, так как почувствовала волну негодования, исходившую от этого ничтожного слуги. Наглец, несомненно, презирал ее, несмотря на красивые волосы, стянутые в косички, и хорошенькое, как ей казалось, лицо. Просто немыслимо! Впервые в жизни Тилли покраснела, как будто и правда сделала нечто постыдное.

– Повторите, пожалуйста, что я сказал, – занудно проговорил господин Волосатинс, и Тилли переключила внимание на преподавателя. Какая же это была скука – учиться! Тилли даже позавидовала тому наглому рабу, который развалился за партой и с насмешливым видом разглядывал ее, ничуть не робея. Другие невольники имели привычку смотреть в пол, но уж никак не на нее!

– Я не понимаю ваши расплывчатые объяснения! – сердито ответила госпожа Тилли и вдруг (совершенно немыслимо!) услышала, как слуга язвительно фыркнул. Невероятная выходка! – Что он здесь делает? – недовольным голосом поинтересовалась она, в первый раз в жизни стыдясь того, что не усвоила урок. Преподаватель кинул изумленный взгляд на своевольную питомицу.

– Госпожа Тилли, молодой человек способствует вашему образованию и усвоению материала.

– Вот как? И каким же это образом? Может, он и учиться будет вместо меня? – гневно произнесла Тилли.

Преподаватель потупился, испытывая неловкость. Затем сказал:

– Вы же знаете, блистательная госпожа, чьи очи подобны зеленому омуту, что вас запрещено наказывать за небрежное отношение к учебе?

– И что с того? – фыркнула Тилли, представив на миг себе эту нелепость – наказывать ее!

– Так вот, наказывать за вашу нерадивость мы будем, по приказанию господина Ролли, этого отрока. Надеемся, что жалость к нему будет способствовать лучшему усвоению материала в вашей прекрасной головке.

Тилли еще раз удивленно посмотрела на горделивого юношу. Это было какое-то новшество, болезненная прихоть ее папаши. Она, конечно, безразлично относилась к рабам, но представить, что кого-то будут наказывать за нее, – одна эта мысль даже в ее испорченной голове показалась странной и чудовищно несправедливой. Преподаватель увидел изумление и смутное подобие жалости, которое промелькнуло в глазах госпожи, и воспрянул духом, надеясь, что новейший метод наконец-таки прославит его и поможет обучить необучаемого. Это сулило ему огромную награду от работодателя, что не могло не обрадовать достопочтенного учителя, чьи труды в этом доме до сей поры были напрасны.

Весь следующий час господин Волосатинс с усиленным рвением и с необычайной жестикуляцией объяснял своей подопечной правила. Он заметил, что мальчишка слушает его с особенным интересом, и это так вдохновило достопочтенного учителя, или, вернее будет сказать, окрылило, что он благосклонно добавил к уроку еще полчаса.

Затем в класс неспешно вошел господин Ролли, которому хотелось посмотреть, как занимается его девочка. Заметив хозяина, учитель поторопился задать Тилли простейший вопрос, на который мог бы ответить, по его скромному мнению, даже совершенно несведущий в этой области человек. Преподаватель с надеждой смотрел на ученицу, уже чувствуя, как венгерики обильно сыплются в его тощий кошелек.

Госпожа Тилли растерянно посмотрела на отца, потом на учителя. Она опять решительно ни в чем не разобралась, но единственно потому, что наглый раб насмешливо наблюдал за ней на протяжении всего урока, откровенно насмехаясь. Ничего не ответить ей казалось стыдным.

– Малышка, расскажи нам, что ты поняла, – ласковым голосом подбодрил ее отец, который был без ума от своей, такой красивой, дочери.

– Я все поняла, – быстро ответила Тилли, и учитель, холодея от страха, повернулся к ее отцу и, раболепно улыбаясь, сказал:

– Ну вот видите, она все поняла. Думаю, нет смысла более мучить ребенка.

– Давай, ответь на вопрос, – настойчиво попросил старый армут, которому показался подозрительным туманный ответ Тилли.

– Мы говорили… говорили про армутский язык! – радостно воскликнула Тилли, будто вспомнив что-то. В этом она, разумеется, была права, ибо урок назывался «Грамматика и лексика армутского языка». Название было коряво выведено в ее тетради.

Господин Волосатинс в страхе схватился за голову, старый армут нахмурился, и в этой самой многозначительной тишине послышался негромкий, но возмутительно обидный смешок, исходивший со стороны их раба. Артур не смог его сдержать, как ни старался. Он в первый раз сталкивался с подобным невежеством. Конечно, в Троссард-Холле тоже были ученики, обделенные способностями к наукам, были и лентяи, но даже они, наихудшие ученики его школы, казались куда умнее этой высокомерной девицы, которая не могла и двух слов связать.

Старый армут в гневе посмотрел на блистательного педагога.

– Если за неделю не появится результат, я буду вынужден отказаться от вас.

Учитель поклонился до земли; слова хозяина привели его в совершеннейший ужас. Когда кто-нибудь из богачей отказывался от услуг того или иного работника, он, как правило, навсегда терял возможность хорошо устроиться в Мире чудес. Уходить из города и влачить бедственное существование достопочтимому учителю, вполне уже раздобревшему и привыкшему к комфорту, не хотелось.

– А ты, Тилли, внимательно посмотри на нашего слугу Бата, он будет наказан вместо тебя, – поучительно сказал дочке толстяк, впрочем, про себя улыбаясь от удовольствия. Он сладко предвкушал момент, когда спесь сойдет с наглого лица мальчишки, на котором так и не появились признаки покорности и смирения.

Артура вывели в центр класса. Тилли испытывала смешанные чувства: с одной стороны, ей стало стыдно за свою тупость и неспособность учиться, с другой – она чувствовала, что слуга унизил ее и должен претерпеть наказание. Тилли высокомерно глянула на него, как бы говоря: «И поделом тебе». Но Артур не удостоил ее вниманием. Он гордо выпрямил спину, вызывающе глядя на врагов. Храбрый клипсянин не знал, какое испытание его ждет, однако в мыслях он уже поставил перед собой три задачи: не опускать глаз, не показывать страх, держаться на ногах во что бы то ни стало.

Толстяк хлопнул в ладоши, и в класс забежал один из его рабов, держа в руках разные инструменты для наказаний. Немного поразмыслив, хозяин выбрал гибкую трость с отделкой из кожи лучших армутских скакунов.

– Вы должны осуществить правосудие и наказать отрока за нерадивое отношение к учебе, – веско сказал он учителю. Тот с неловкостью взял в руки трость. Ранее никогда хозяин не заставлял его применять силу на уроках. Господин Волосатинс неуверенно глянул в лицо Артуру, словно пытаясь прочитать в нем одобрение на последующую экзекуцию. Тот смотрел преподавателю прямо в глаза, и от его честного и смелого взгляда экзекутору стало не по себе.

На самом деле господин Волосатинс вовсе не был жесток. Почему-то, когда старый армут сообщил ему об Артуре, он подумал, что мальчика будут наказывать другие рабы, но никак не он сам. Ему не хотелось самолично в этом участвовать. Одно дело смотреть на преступные действия со стороны, зная, что все равно не можешь им помешать, и совсем другое – когда эти действия напрямую зависят от твоей воли. Мог ли он отказаться? Конечно, ведь он не являлся бесправным рабом господина Ролли. Однако его слишком волновала собственная судьба, чтобы он еще снисходил до жалости к другим. Поэтому преподаватель легонько стукнул Артура тростью по плечу.

– Издеваетесь, господин Волосатинс? Вы кого наказываете, свою бабушку? – недовольно проговорил старый армут. Достопочтенный учитель в голосе работодателя почувствовал угрожающие нотки, которые могли стоить ему места. Поэтому второй раз он замахнулся без сожаления, пытаясь выслужиться за недавнюю оплошность. Сильный удар оставил на щеке раба красную полосу. От боли Артур пошатнулся и одну руку по инерции прижал к лицу. – Свяжите его! – рявкнул господин Ролли, и слуги тотчас же кинулись исполнять распоряжение хозяина. – Можете продолжать. – Армут повелительно кивнул, и господин Волосатинс принялся бить стоявшего перед ним беззащитного юношу.

Господин Ролли пристально всматривался в лицо Бата, надеясь прочитать в нем то, что он обычно находил в лицах других его рабов. Но тщетно. Тот побледнел, и по всему было видно, что трость причиняет ему сильную боль, но ни единого звука не вырвалось из его плотно сжатых губ, ни единого раскаявшегося взгляда!

– Еще, еще! – в ярости кричал старый армут, совершенно взбешенный невероятной терпеливостью нового слуги.

– Нет, хватит! – неожиданно крикнула Тилли. Впервые в жизни она почувствовала, что происходящее не только нелепо, но еще и совершенно недостойно.

Толстяк кивнул, так как в своей семье во всем слушался дочь и жену. Ему подумалось, что, может быть, и вправду такая методика получения знаний окажется эффективной и его девочка наконец-то сможет постичь все науки. Эта мысль несколько развеселила его, и, отдавая приказ увести пленника, он даже улыбнулся.

У Артура началась сложная жизнь. В то время как Тэнка весь день пропадала на кухне, помогая приготовить изысканные блюда для господ, он вынужден был часами сидеть в опостылевшем до дрожи классе и наблюдать за глупой богатой девчонкой. Затем неизменно следовало наказание, всегда разное, в зависимости от изощренной фантазии господина Ролли.

Порой Тилли удавалось что-то ответить, и тогда появлялась хоть какая-то спасительная передышка. Но чаще она была рассеяна на уроках, совершенно не слушала учителя и проявляла возмутительную тупость. Старый армут злился и вымещал всю свою злобу на Артуре. В такие дни бедолага едва приползал к месту своего заключения и совершенно без сил падал на солому, которая служила невольникам подушками.

Полная апатия завладела всем его существом, и прежние заботы, как в дурмане, уходили прочь, а в сознании оставались только часы сидения в классе и неизбежное испытание, которое следовало после. Помимо прочего, господин Ролли стал проявлять удивительную небрежность в предоставлении пищи; несколько раз он как будто забывал покормить Артура, и тогда он вдобавок ко всему мучился от голода.

Тэнка и Лэк как могли старались облегчить ему жизнь. Тэнка промывала и смазывала ему раны заживляющей мазью, которую смогла добыть где-то на кухне, Лэк делился своей порцией воды и еды. Никому из них не приходилось так тяжко и ни на ком так не отыгрывался старый армут, как на своем строптивом работнике, который, как и прежде, отказывался просить пощады. Друзья никогда не мешали ему отдыхать и даже переговаривались шепотом, но все их слабые попытки оказать ему помощь не имели успеха – с каждым днем Артур все больше погружался в омут беспамятства, откуда уже не было возврата.

Несколько раз во время особо жестоких экзекуций он от боли терял сознание, но его неизменно приводили в чувство, с ног до головы окатывая холодной водой. Однажды, лежа на соломе возле своего временного пристанища, Артур как во сне услышал следующий разговор.

– Бедняга, – прошептал Лэк. – Боюсь, наш друг не протянет долго. Хозяин жирного живота совсем озверел.

Лэк стал чуть храбрее: он уже не боялся отпускать в адрес господина нелестные прозвища. Поведение Артура, его смелость и несгибаемая воля положительно сказались на этом испуганном и забитом мальчике, который уже без страха высказывал свое мнение.

– Нет, не говори так, я запрещаю тебе! – воскликнула Тэнка и заплакала. Она приходила в ужас каждый раз, когда видела Артура, возвращавшегося после дневных экзекуций. Она мечтала о том, как расправится с толстяком и всей его свитой, но пока это были лишь мечты. Тэнка не знала, как помочь прекрасному принцу, который был для нее, конечно, больше, чем просто друг. Она не расспрашивала его о том, что происходит в классе, так как видела, что эта тема расстраивает его.

Всю информацию Тэнке удавалось узнавать в основном от других слуг, которые так или иначе в течение дня могли пересекаться с Артуром. Они также поведали ей, что Тиллитта – очень красивая девочка, отчего Тэнка мучилась еще сильнее, переживая, что ее Артур проводит с соперницей так много времени. Бедняжка уже и не думала про таинственную Диану, которая стала для нее не более чем бестелесным призраком. Ей казалось, что Артур давно позабыл ее. Но это, конечно, было неправдой. Артур вспоминал Диану каждый день: образ стройной сероглазой девушки иногда даже появлялся перед его мутным воспаленным взглядом, когда он смотрел, как Тилли отвечает свой урок. Тогда он был вполне счастлив, и загадочная улыбка появлялась на его бледных губах.

В такие моменты Тилли недоумевала, ведь совсем недавно слуга испытывал к ней лишь презрение. Неужели он наконец по достоинству оценил ее качества и больше не будет смеяться над ней? Но, взглянув в его мечтательные глаза, она вновь чувствовала отчуждение, граничащее с ненавистью.

В чем-то Лэк был прав, когда говорил, что из шатров нельзя выбраться. Время текло монотонно, дни проходили один за другим, и ничего не менялось в жизни несчастных путников, по воле злого рока попавших в призрачный Мир чудес, город хитрецов и обманщиков, пороков и грехов.

Артур явственно понимал, что если он не придумает, как выбраться отсюда в ближайшее время, то уже не сделает этого никогда. Силы постепенно оставляли его. Порой он не отличал реальность от фантазий, что было плохим предзнаменованием. Иногда, лежа на соломенной подстилке, Артур ощущал сильную лихорадку, и его тело начинало колотиться в ознобе. Ему было жутко холодно, хоть на улице даже ночью стояла невыносимая жара. Неужели то были проявления болезни, о которой однажды обмолвился господин Ролли?

В любом случае надо было срочно что-то придумывать, так как с каждым днем все становилось только хуже. С другой стороны, Артура всюду сопровождали под конвоем, и пока он бесконечно долго выслушивал учителя, руки его все время были накрепко связаны. После уроков, ближе к вечеру, его, будто мешок с короедами, грубо кидали на солому. Здесь Артура удерживали кандалы, но и не только они мешали побегу. Бедняга к вечеру чувствовал себя настолько истощенным и морально, и физически, что у него оставались силы лишь на то, чтобы провалиться в беспамятство до того момента, как слуги толстяка вновь придут за ним.

Однако вскоре произошло одно обстоятельство, которое положительно сказалось на всей ситуации. Артура привели в класс пораньше и оставили сидеть наедине с Тилли. Он аккуратно сел за свой стол, морщась от боли. Теперь даже сидение на одном месте доставляло ему невыразимые мучения, так как на его теле уже не осталось ни одного живого места, нетронутого плетью, палкой или просто кулаком.

Артур недобро покосился на госпожу. Тилли зачем-то нацепила на себя выходное платье и выглядела неплохо, но он до такой степени презирал ее, что этот нарядный и не вполне уместный вид вызвал в его душе не что иное, как волну глухой неприязни.

– Не надоело строить из себя идиотку? – язвительно поинтересовался он, надеясь вызвать в ней ответные реакции. Тилли дернулась, как от удара, и незамедлительно покраснела. Затем она обратила прекрасные зеленые глаза на Артура.

– Не надоело подставлять спину хозяевам? – в тон ему ответила она. Артур безразлично пожал плечами, в то время как внутри у него все содрогнулось от жестокости ненавистной ему девицы.

– У меня нет выбора: подставлять спину или нет. Но у тебя есть – ты можешь начать учиться. Причем не из-за меня, не из-за учителей, которые готовы разбиться перед тобой в короедную лепешку, не из-за твоего чокнутого папаши-садиста, а просто для самой себя. Неужели тебе никогда не хотелось узнать больше о мире, в котором ты живешь? – Артур старался говорить пренебрежительно, но в разуме своем он понимал, насколько тонко ему надо вести эту игру, не спугнув и при этом не оттолкнув девчонку.

Тилли молчала, явно обдумывая ответ. Артур внутренне сжался, так как от этого ответа, возможно, зависела в какой-то степени его судьба.

– Учиться так скучно… – наконец доверительно сказала она ему. В ее голосе не было гнева либо же неудовольствия. Артур возликовал.

– Скучным может оказаться любое занятие, если к нему подходить как к чему-то скучному и ненужному. А ты подумай, что каждый урок – это дверь, которая приведет тебя в неизведанное место. Но только от тебя зависит, сможешь ли ты найти ключ и открыть ее.

– По-моему, ты просто печешься за свою жизнь, – вспыхнула Тилли.

– Как и любое живое существо, – пожал плечами Артур, грустно улыбнувшись. Он сам не осознавал в полной мере своего влияния на Тилли.

По какой-то неизвестной причине испорченная армутка всем сердцем устремилась к несчастному заключенному, как, наверное, любое растение тянется за первыми лучами солнца. Тилли чувствовала в нем источник живительной силы, которой у нее самой не было. Раб, каждый день сидевший рядом с ней и претерпевавший за нее наказания, имел в себе некий духовный стержень, о чем она догадывалась весьма смутно.

Люди, всю жизнь ее окружавшие, делились на две категории: одни были безразличны к ее судьбе, другие же так сильно завидовали, что готовы были ненавидеть только из-за одной этой зависти. При этом все они были одинаково мелочны, эгоистичны, хитры, злы, жадны, гневливы, трусливы и порочны. И весь этот круговорот жалких людей вокруг госпожи Тилли никогда не прекращался и представлял ее маленький мир, который казался ей настолько же естественным, насколько были для нее естественны ее собственные руки или же ноги.

У нее совершенно не было друзей, да и она едва ли понимала значение этого слова. И вот теперь перед ней сидел человек, гораздо выше ее в духовном смысле, и она это сразу же ощутила. Потом родилось чувство стыда, хотя пока еще смутно очерченное и неопределенное, словно размытый после дождя песок.

– Я постараюсь сегодня все понять и ответить, – неожиданно пообещала Тилли и, надо отдать ей должное, вполне сдержала свое обещание. Оказывается, когда даже самый неспособный человек захочет чему-то выучиться – он это сделает, ибо нет необучаемых, но есть много безвольных лентяев. Господин Волосатинс был доволен как никогда: его козлиная бородка подрагивала от радостного предвкушения вознаграждения. Действительно, его манера с особым рвением истязать слугу возымела свои плоды, и госпожа Тилли наконец-то стала способной ученицей!

Когда Тилли в точности ответила отцу урок, тот радостно захлопал в ладоши. Толстяк был так счастлив, что даже не испытывал больше ненависти к Бату, напротив, он настолько расщедрился, что приказал вызвать доктора и осмотреть многострадального слугу. Этот счастливый день Артур провел в тенистой прохладе платанов, лежа на мягких кушетках цвета куркумы, набитых гусиным пухом, а достопочтенный господин Льгинкис осматривал и залечивал его страшные раны и только в негодовании цокал языком.

– Вам следовало бы несколько дней находиться у меня, – заметил врач с осуждением в голосе, будто это Артур сам был виновен во всех своих злоключениях.

– С удовольствием соглашусь с вами, – вежливо, но с едва ощутимой иронией заметил тот. Невероятно, но больше всего на свете бедняге хотелось сейчас находиться здесь, в тени сада, чувствуя, как обезболивающая мазь снимает воспаление с кожи.

После всех проведенных манипуляций врач предложил пациенту напиток – то был чудодейственный крапивный эликсир. Артур выпил его с неприкрытым отвращением, так как не переносил вкус спирта. Однако после ему заметно полегчало и захотелось спать. Врач оставил его на кушетках, снабдив сытной едой, и Артур с наслаждением закрыл глаза, решив немного отдохнуть.

– Невероятная жара сегодня, а ветер прохладный! Немудрено и простудиться! – вдруг послышался над ним чей-то гнусавый голос. Артур лениво приоткрыл глаза и увидел перед собой долговязого юношу с такой бледной кожей, что, казалось, сквозь него можно было смотреть как в окно.

На незнакомце был теплый байковый халат, в который вышеуказанный субъект был завернут с маниакальной тщательностью. Халат доходил ему до самых пят, а тощие кисти торчали из рукавов так боязливо, словно их обладатель опасался нечаянного соприкосновения с воздухом. Чудилось, будь это только возможным, юноша с головой бы обмотался своим одеянием, что казалось удивительным при такой жаре. Незнакомец разговаривал сам с собой, и по всему было видно, что он даже не обратил внимания на лежащего на кушетках больного.

– Нет, кажется, у меня озноб… Уже весь дрожу… – продолжал озабоченно повторять незнакомец. Артур сразу понял, что перед ним один из представителей «замечательного» семейства Ролли. Иначе и быть не могло. Об этом говорили дорогой с прекрасной вышивкой халат, холеные руки, которые не имели ни малейшего понятия о тяжелой работе, удобные сандалии, похожие на те, что носил старый армут…

Артур с интересом наблюдал за этим странным юношей, который с озабоченным видом ходил по саду. Тот продолжал болтать всякий вздор, однако в какой-то момент он увидел наконец перед собой Артура и нахмурился. Карм презирал такой феномен в армутском обществе, как рабство. Он находил это весьма устаревшим. Ему казалось, что всякий мало-мальски образованный человек должен ненавидеть любые ограничения свободы так же сильно, как и он сам.

Однако, недолюбливая рабство как категорию, Карм все же благосклонно воспринимал тот факт, что в течение дня кто-то должен обмахивать его опахалом, причем совершенно безвозмездно. Такие лицемерные люди часто встречаются в обществе: они с гордостью провозглашают себя сторонниками справедливости, но при этом живут так же, как и те, с кем они борются. Со словами «как можно так бесчеловечно относиться к единорогу» они тем не менее способны отведать его на ужин в качестве основного блюда, и это нисколько не будет противоречить их идейным принципам. Карм ненавидел пристрастия папаши, но и не отвергал их, считая вполне приемлемыми, когда дело касалось лично его персоны.

Артур привстал на подушках и безо всякого стеснения насмешливо разглядывал хилого юношу. Его изумляло странное желание армута закутаться в халат в самом разгаре оюня на южной пустынной равнине, где климат был куда жарче и засушливее, чем, например, в Клипсе или в Троссард-Холле.

Незнакомец с отвращением покосился на Артура и изящным движением руки достал из кармана платочек. Он поднес его к губам, словно ему вдруг стало дурно, и даже немного пожелтел лицом.

– Все в порядке? – участливо осведомился Артур. Карм несколько секунд смотрел на него. Казалось, он задумался. Сам того не подозревая, Артур задал правильный вопрос с правильной интонацией.

– Нет, не в порядке, – ворчливо заметил Карм. – Очень плохо. Ужасно. Меня уже второй день лихорадит, и мне кажется, что я страшно болен. Вчера я выпил крепкой настойки от лихорадки, но мне не особенно это помогло.

Артур вспомнил, как в Троссард-Холле ребята начинали утро тем, что ходили делать зарядку и закаляться.

– Нужно поменьше лежать, а по утрам обливаться холодной водой, – заметил он нравоучительно, но не без язвительности, с трудом представляя, как этот худой бледный юноша расстанется с теплым халатом. Удивительно, но Карм схватился за его слова, как, наверное, падающий схватился бы за ветку.

– Да, да… Я где-то читал про эту методику… Это правда помогает? – с искренним интересом спросил Карм, чуть приблизившись к Артуру. Было видно, что слишком близко он подходить не хочет, вероятно, из-за боязни подхватить инфекцию. При этом интерес его повысился до такой степени, что он даже вытянул шею, немного освободив ее из ворота халата.

– Очень помогает. А еще лучше поможет, если сами будете обмахивать себя опахалом, а того мальчика отпустите отдохнуть, – язвительно добавил Артур, кивая в сторону раба в кандалах, который следовал за своим тщедушным хозяином, пытаясь хоть как-то уменьшить мучения господина.

Карм надменно поднял брови:

– Забываешься, молодой человек, ты не в том положении, чтобы делать мне замечания.

– Что вы, какие замечания, я просто дал совет. Ведь если вы сами будете мало двигаться, то и кровь не будет бегать по венам, и вам все время будет холодно. Отсюда и лихорадка, на которую вы жалуетесь.

– Гм… Трезвые речи. Даже невероятно, что я говорю с невольником! – воскликнул Карм, который при этом все же не рассердился и не ушел. Напротив, он еще ближе придвинулся к Артуру, со все более возраставшим интересом его разглядывая. – Так ты что же, умеешь врачевать?

Артур пожал плечами. В принципе, он умел врачевать, хоть никогда особенно не любил уроки профессора Листа. Впрочем, он естествознатель, и если бы его былая сила хоть изредка давала о себе знать, то он, наверное, мог бы стать неплохим лекарем. Как его отец.

– Да, я начинал учить эту науку, – туманно ответил Артур. Карм воодушевился еще больше.

– Как тебя зовут? – в нетерпении спросил он.

– Артур.

Карм ухмыльнулся.

– Это ведь твое настоящее имя, да? Бунт? Занятно… Мы могли бы иногда беседовать… Особенно на темы, связанные с лекарской наукой, – почти робко предложил он. Артур насмешливо улыбнулся.

– Боюсь, с моей занятостью у меня не останется времени на разговоры.

– Думаю, работы будет меньше. Учитывая, что Мир чудес вновь отправляется в путь…

– В путь? – переспросил Артур, не совсем понимая. Карм рассеянно пожал плечами.

– Обычное дело. Когда торговать больше не с кем, армуты уходят. Говорят, в Кагилу пусто, а нам нужны покупатели.

– Куда мы отправляемся? – спросил Артур с деланым безразличием. Эта информация могла оказаться очень важной для него и Тэнки.

– Куда, куда… Мне без разницы. Надоели эти переходы, сквозняки, трудности… Боюсь, что место следующей стоянки – Полидекса, а это очень далеко от Беру.

– Какая разница, Беру или Полидекса? – небрежно поинтересовался Артур, внутренне сжимаясь. Он лихорадочно думал о том, как бы во благо употребить полученные от Карма знания.

Карм недоуменно посмотрел на собеседника.

– Как это какая разница? Город мечты и город рабов – такое уж маленькое отличие?

– Мечты тоже имеют своих рабов, – философски изрек Артур, прикрыв глаза. У него с Тэнкой есть всего-навсего один шанс. Он задал еще один очень важный вопрос: – Когда мы уходим?

– Через два дня, а что? – Теперь уже заинтересованность Артура показалась Карму подозрительной.

– Думаю, за два дня мы вполне сможем облегчить вашу лихорадку, – как ни в чем не бывало ответил новоиспеченный слуга.