Корпусу потребовался «язык». Срочно. Кровь из носа, но достань. Посылать штурмов на опорник бесполезно: эти черти как сговорились никого в плен не брать даже в качестве «языка». Да и занятие это не для них: на мягких лапках подойти так, чтобы ни лист осенний не зашуршал, ни ветка сухая не треснула, ни даже шевеление воздуха присевшую на цветок бабочку не вспугнуло.
Пять суток назад Филин наставлял группу отобранных для поиска штурмов:
– Бойцы, трепать-тарахтеть, алгоритм прост, как неструганая сосновая доска: выбрать бедолагу и спеленать его, но нежно, сильно по головке прикладиком не стучать и целёхоньким доставить пред светлы очи наших командиров. Ясно?
– Так точно, товарищ Филин, постараемся…
По тому, как они хмуро переглядывались, закрался в душу Филина червячок сомнения: не приведут, бродяги, заветного «языка». Штурма они и есть штурма, грубые мужланы: сначала окопчик да блиндажики нафаршируют автоматным свинцом да гранат нашвыряют, а потом давай волыну тянуть, что никто сдаваться не хотел, что языка русского не понимали и не вняли, что их нижайше просят проследовать в бригаду и вообще никудышние были укры, так себе, барахло, вот и пришлось…
Филин матерился и называл их не очень лестно, а они тупили взгляды и пожимали плечами:
– Вы, товарищ Филин, уж не взыщите строго. С пониманием отнеситесь. Просим понять и простить.
И понимал он, и прощал: штурмы привыкли работать в связке двоечками-троечками, поначалу вроде и тихо, а потом в раж входят и давай буйствовать, как шпана вокзальная, буфет разносящая. Потому что, видите ли, не долили им, болезным, заветных прозрачных капель.
Хотя поначалу кипел он праведным гневом, но остывал, да только в штабе отказывались понимать и прощать, наяривая гневом праведным холку Филину.
– Трепать-тарахтеть, – ворчал по возвращении в бригаду Филин и ломал голову, как же достать этого чёртова «языка».
Его беспилотники и разведчики уже на четверть сотни километров пропахали укроповский тыл, прочесали гребёнкой частой каждый окопчик, как под микроскопом, каждую балочку и кустик прощупали, но начальство упёрлось: давай «языка». Живого укра подавай, да к тому же разговорчивого и обременённого знаниями. А какие знания у тех, кого в окоп засунули? Они же живут всего от силы неделю, а то и меньше, по темноте привезли, выгрузили, отвели к траншее и приказали дожидаться, когда наступить их очередь быть перемолотыми в фарш. Ни хрена не знают, да и по штату не положено им знать. Их задача – умереть в этом окопе или в соседнем, а может быть, и штурмануть вон ту лесополку, что третьего дня взяли москали, но всё равно умереть. А в Житомир или в Ужгород улетит казённая бумага, что их сын, муж, брат или отец пропал без вести, чтобы деньги не платить, хотя будет он лежать совсем мёртвый, отлично видимый даже не в бинокль, а невооруженным глазом.
Оставался Муса, но рисковать им из-за какого-то паршивого бандеровца?
Муса невысок, жилист, молниеносен, как бросок кобры. От его удара увернуться невозможно, да и увидеть даже замах тоже не получится. Ходит по-кошачьи мягко и неслышно, словно добычу скрадывает.
Мусу нашли в подвале. Он спал, свернувшись калачиком на старом и засаленном матрасе, примостив под голову рюкзак. Ни сопения, ни, тем более, храпа не издавал его приоткрытый рот. В блиндажной печке потрескивали сухие сосновые поленья, разгоняя сырость и холод по углам. Едва тронули за плечо, как тут же распахнулись его раскосые глаза.
– Филин зовёт.
Муса подтянул колени к подбородку и пружиной распрямил ноги, вставая рывком, словно выполняя какое-то гимнастическое упражнение. Выйдя во двор, плеснул в лицо пригоршню воды, вытер его насухо банданой и направился в штаб.
Филин встретил его радушно, по меркам начальника и подчинённого, во всяком случае, встал, шагнул навстречу, улыбнулся и крепко пожал руку.
– Нужен «язык». Знаю, что тебе отдохнуть надо, выспаться, но, кроме тебя, посылать некого. Разве что самому идти, да ты ведь не возьмёшь, скажешь, что стар я уже для такой работы.
Оба улыбнулись: Муса на два десятка лет старше Филина, хотя на вид едва за полсотни дашь.
Муса брутален, хотя роста малого. С виду щупловат, но разденется – торс, живот в кубиках и сплошь витые мышцы. Отслужил в десанте, ушёл в запас майором накануне распада державы. Индивидуальной подгонки камуфляж. Штатовская разгрузка с поправкой на капризы Мусы. Штатовские берцы – мягкие и непромокаемые (бывают и такие!). Китайский броник, лёгкий и керамический, пятой степени защиты. Пистолет в пластиковой тактической кобуре. Швейцарский штурмовой нож на боку и второй, небольшой, на груди. Рядом штатовская «моторола».
– Бери, кого хочешь.
– Ты же знаешь, Василич, один я работаю. Разве что с тобою идти – это я завсегда, да тебе по должности не положено по тылам бесовским шастать. Или что, мне уже веры нет?
– Да что ты, старина, просто вдвоем-втроем всё легче.
Муса покачал головой, не соглашаясь:
– Сказал же, что один пойду. Когда доставить?
На Филина словно удавку набросили и затягивают, требуя к утру «языка» взять, но Мусе этого не сказал:
– Сам смотри по обстановке. А кому срочно приспичило, тот пусть сам и идёт.
– Понятно, – усмехнулся разведчик. – Пойду я…
– Иди. – Филин обнял его, вышел на крыльцо, закурил.
Они были вместе еще с Первой чеченской, только Муса отправился на неё контрабасом[109], а Филин всё ещё мотал кадровую. После контракта не виделись, но связи не теряли, и, как только началась война, Муса позвонил:
– Собираешься?
– Собираюсь.
– Возьмёшь?
– Спрашиваешь! Ну как тебе не стыдно даже думать такое… Сам хотел звонить, – соврал Филин. – Да ты опередил.
Через месяц Муса уже был в бригаде. Хоть и значился он в разведроте, но Филин держал его на особом положении, и не только из-за возраста или по старой дружбе. Просто равных ему по опыту в бригаде, пожалуй, и не было, и его мнение для Филина было законом.
Муса ушёл в ночь. Под шум дождя ушёл. Один. Тихо собрался, ни шлем, ни «броник» брать не стал – он их никогда не брал: уж лучше гранат побольше да патронов, чем тащить эту тяжесть на себе.
Филин лично проводил его до траншей, и Муса, легко забросив тело на бруствер, тотчас же растворился в ночи. Как ни прислушивался Филин, ни шороха, никакого иного звука он не услышал, лишь барабанили капли дождя по траве, глине, шлему, плащ-накидке…
Он еще с час слушал ночь и лишь потом шепотом наказал бойцам:
– Вы мне, трепать-тарахтеть, смотрите в оба. Особая это ночь, так что, ежели что-то подозрительное, немедленно на КП сообщайте.
Он вернулся в штаб, прилёг на топчане и долго еще лежал с закрытыми глазами, а сон всё не шёл. Мысленно он вновь вместе с Мусой мотался по чеченским горам, устраивал засады, брал «языков»…
А Муса спал. Спал сладко и одновременно сторожко, как спит собака. Пройдя с пяток вёрст, он забрался в давно присмотренную с беспилотника разваленную старую мельницу. Бревна ветряка лежали вповалку друг на друге, сплетясь в замысловатую вязь. Он протиснулся вглубь, на всякий случай закрыл лаз полуистлевшей доской от лопасти и заснул. Без сновидений.
Просто Муса
Ветряк стоял на юру, свысока оглядывая расположившийся в полукилометре поселок. На первый взгляд опасное место, у всех на виду, но это для непосвящённых. Развалины ветряка – самое подходящее для укрытия место – никому и в голову не придёт, что в этой рухляди из трухлявых брёвен и горбылей, торчащих в разные стороны, кто-то может затаиться. К тому же Муса выбрал его неслучайно: видно всю округу, все пути-дороги, кто и куда едет, кто и где живет. И дом, что за школой в саду, заприметил: крутились около него машины, подъезжали и уезжали, заходили и выходили военные – наверняка штаб.
После пополудни нахмурило, наползли тучи, подгоняемые пронизывающим ветром, похолодало, и уже в сумерках пошел дождь, нудный, холодный, долгий. Судя по всему, зарядил он на всю ночь. Другой бы посетовал на непогоду и огорчился, а Муса обрадовался: что может быть лучше плохой погоды? Что может быть лучше, когда гуляка-ветер и разухабистый дождь глушат и смывают твои шаги? Что может быть лучше, когда дождь наводит дремоту на недруга, притупляет его слух и сквозь пелену дождя глаз теряет остроту?
«Языка» Муса захватил поздно вечером. Сначала спустился в село, тенью бесплотной проскользнул к облюбованному им дому за школой в саду, затаился. Часовой укрылся от дождя под навесом сарая, дожидаясь смены. Можно было бы снять и его, но Муса дожидался «гуся» пожирнее, желательно кого-нибудь из штабных. Дождь усилился и тупо молотил «морзянку».
Вышедший из дома в наброшенной на плечи куртке военный юркнул за угол дома и тут же, оглушенный, был подхвачен Мусой и взвален на плечи. Он донёс его до ветряка, опустил на напитанную дождём землю, привел пленника в чувство. Муса был убедителен, объяснив его перспективы и настоятельно рекомендовав быть паинькой. Стянув ему руки за спиною стяжкой и для верности замотав сверху скотчем, он повел его к фронту.
Муса вернулся на рассвете, подгоняя бредущего «языка». Он вышел точно на дозорных, промокших и озябших, распорядился сообщить о своем возвращении с добычей и встретить их. Посланным ему навстречу бойцам кивнул, не выказывая особой радости – ну, встретили, да и ладно. Он вообще считал немужской чертой бурно выражать радость, тем более по такой мелочи, как возвращение из разведпоиска. Ну, такой он, Муса, суровый сын гор.
– Филину сообщили? – только и спросил он.
– Сразу же, Муса. Обрадовался товарищ полковник, хотел сам бежать навстречу, да из штаба корпуса позвонили, вот и задержался малость.
Разведчик не разомкнул губ, только мелькнула искорка в его агатовых глазах.
Мина прилетела ниоткуда и бесшумно, вздыбив землю кусками липкой грязи. Коварная польская мина. Но за мгновение до того, как она коснулась промокшего чернозёма, Муса почувствовал её. Даже не её, а приближение смерти. Он сшиб на землю пленного и накрыл собою. Приказ-то был доставить его живым, вот и спасал он свою добычу.
Мусу несли на носилках четверо. Филин шёл рядом, тиская его руку, и под туго натянутой кожей перекатывались желваки. Веки разведчика дрогнули и открылись:
– Командир, хохол жив?
– Да жив, жив, трепать-тарахтеть.
– Ну и слава богу. – Улыбка растянула сухие губы Мусы, и он умиротворенно закрыл глаза.
– Ты, брат, смотри у меня, не умирай, а то своей рукой порешу. Я тебе помирать не позволяю. Приказываю жить.
«Язык» оказался не только разговорчивым, но и знающим. Понадобились ли кому его знания – никто не знает, только и бригада, и дивизия ещё три месяца вели позиционные бои, практически не двигаясь ни вперёд, ни назад. Бои местного значения.
А Мусу списали по ранению. Обещанный за взятие «языка» орден ему не дали – затерялся где-то в штабах наградной.