Роман:

– Вот когда началось это под Изюмом, я со своим взводом, с остатками нашей роты… Поступил приказ от командира «Бритва», царство ему небесное, тоже хороший командир был: зашло ДРГ, пинается скопом, нужна помощь. Почему-то кинули в очередной раз нас.

– Палочка-выручалочка…

– Когда мы подошли к Балаклее, выяснилось, что Балаклея полностью хохлами занята[51]. Наши, отходя, не уничтожили ни РАФы, ничто.

– А что такое РАФы?

– Место хранения боеприпасов.

– А как было в Балаклее?

– Там вообще была неразбериха. Вроде наши стояли, тут же наши снимаются, никому ничего не говорят. Мы идем вообще в эфире, где ты попадаешь в эфир, творилось вообще безобразие. А когда пошло кусалово, эфир заглушили. И хохлы поработали, «глушки» поставили, и наши «глушки». То есть нас оставили без связи. Была поставлена одна боевая задача, мы ночью пытались зайти, и нас встретили хорошим плотным огнем. Плюс с применением фосфорных зарядов. Это дрянь еще та зараза. Нам сожгли несколько машин. Откатились. Я с 488-го (полка) был, ну как, командиром в 488-м мотопехоты, штурмовиков. И с нами шла 1-я танковая. Мы откатились, нашу технику, что смогли, тросами выдернули. К сожалению, одна машина осталась там. Но по попаданию, скорее, все ребята «200». Ну там машину фосфором залило, и там без вариантов. Там фосфор, если на тебя не попал, когда он горит, он выделяет ядовитые газы, без противогаза тебе хана.

– То есть вы шли на поддержку Балаклеи.

– Именно туда. Но, оказывается, там поддерживать было некого. И нас кинули очень малым числом. То ли информация запоздала, но это был бестолковый мясной штурм. Ладно, мы откатились. Я по своим приказ: вкапываться. В ближайшие посадки мы начали врываться, там пытаться что-то… В шесть утра пришли наливники, заправили танки 1-й танковой армии, и они взяли и снялись. И уехали. У нас остался один танк, который был подбит и брошенный. Без экипажа, без ничего. Но то, что мы тащили на себе. И, короче, получается так, танки ушли, и я – все, остался со своими пацанами. И тут начинается карусель. Вышли дроны сначала, а потом пошла нас хреначить арта. И два с половиной часа арта тупо ровняла нас с землей. Там было все, начиная от восьмидесятки, стопятидесятки, польки, кассеты, то есть покуролесили они некисло. Первое, что «300-е» тяжелые были, я на своих машинах отправлял ребят. Две машины мне спалили, то, что с нашим подразделением были. Тяжелых раненых мы успели отправить сами практически всех. Вот нас выходило – я 27-й человек. Мне пришлось брать командование остатками пехоты на себя.

– Батальона?

– Роты. Осталось, 26 бойцов я вывел, я 27-й. У меня ранение позвоночника, контузия. Отошли, по ходу нам в спину долго стреляли. И мы уходили почти 27 километров и ни одного поста, никого мы не встретили. То есть все уже отступили. Мы уже, когда к Изюму подходить начали, там нарвались на пацанов, они там что-то грузили. И тут мы вылезаем все красивые, они: «Ёлы палы!» Мы: «Так и так, мы с Балаклеи». – «Какая, на хер, Балаклея, Балаклея давно хохлячья». – «Да ну, двенадцать часов, как за нее рубились». – «Нет, по информации Балаклея давно. Там наших нет». Мы: «Да мы уж в курсе, спасибо, ребята». Связи нет, ничего нет. Из 26 почти все «300-е» были. И вот мы с горем пополам кое-как выползли.

– Хорошо, раненых ты отправил…

– Да, тяжелых я отправил на двух бэшках, которые у меня остались на ходу. Все остальные легкораненые, выходили своим ходом.

– Подошли к Изюму.

– Подошли и тогда узнали, что наше направление уже сдано. Про нас просто забыли, что мы там есть.