На другой день, придя на работу, Павел Иванович узнал о новой ночной бомбардировке Кремля. Фугасная бомба упала в Тайницкий сад напротив Безымянной башни и точно угодила в грузовик со снарядами и винтовочными патронами, взрывной волной выбило стёкла в здании Кремлёвской комендатуры. К счастью, никто не пострадал, но появилось тоскливое ощущение, что прошлогодняя осень возвращается, и снова будет отступление, потеря подмосковных городов, паника, снова станут каждый день бомбить.

На Юго-Западном фронте до конца марта шла наступательная операция, так и не достигнувшая поставленной цели – овладения Мариуполем ради выхода к Азовскому морю. Немец, который под Москвой показался дрогнувшим, теперь согнал с себя спесь, на всех фронтах сосредоточился, и становилось понятно, что летом снова пойдёт в наступление.

И в этой обстановке тягучего ожидания главный интендант Красной армии неожиданно получил от своего прямого начальника совершенно неожиданное задание.

Вызвав его к себе на Гоголевский бульвар, Хрулёв первым делом пригляделся к своему любимому подчинённому:

– Молодец, Повелеваныч, выглядите на ять, не то что в декабре и январе. Мне бы тоже не помешало в Архангельское.

– Рекомендую, Андрей Васильевич, хотя бы на несколько денёчков.

– Подумаю. Тут вот какое дело. Вчера ко мне лично сюда заезжал Верховный. Я доложил о том, как у нас дела с тылом. Отметил, что обеспечение войск после провалов сорок первого года поставлено на должную высоту. Благодаря тому, что у нас есть такой главный интендант.

– В частности.

– Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались, и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось, как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи, и беспокоиться не о чем.

– Радостно слышать.

– Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевую доблесть», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

– Это очень мудрое решение.

– Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая – винтовая. Вот, собственно, и всё. Желательно завтра получить эскизы.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлёк его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва Фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем ни где-нибудь, а в конторе «Губкин-Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали – «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

– Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня ещё есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для неё наименование – Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

– А ещё про неё поётся: «Идёт война народная, священная война», – напомнил Кузнецов.

– Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где помимо слов «За воинскую доблесть» будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь ещё в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и ещё. Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

– Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку с тех пор, как вечером Палосич привёз хозяина Кремля, так этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

– Ну, что у вас, ребята? – спросил он по возможности бодрым голосом и подошёл к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо: – Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись «За воинскую доблесть»:

– Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте ещё вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, – одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом – меч и знамя, понизу надпись «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором – «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу над мечом. Сергей Иванович…

– «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза.

Ещё через пару часов собрали все лучшие эскизы, четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своём кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

– Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, – сказал главный по тылу. – Но вы ещё пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, всё имело своё законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трёх месяцев 1942 года: «Большие потери колёсного обоза были восполнены за счёт поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своём сильно изношенным. В течение зимы…»

Как раз в это мгновение открылась дверь и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

– Здравствуйте, Повелеваныч, – хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. – А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. – И он, ничтоже сумняшеся, уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. – Можно курить?

– Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

– А сами не курите?

– Простите, не завёл такой привычки.

– Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли всё лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чём-то недостачи?

– Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удаётся чем-то их замещать.

– Например?

– Например, есть нехватка колёсных полевых кухонь, но мы их заменяем переносными очажными. Это временно. К лету надеемся полностью наладить поставку полевых.

– А почему получилась такая нехватка?

– А тут нечего греха таить, товарищ Сталин, стремительность отступления. Много чего досталось врагу, не только полевые кухни. Но что утешает, немцам в основном достались устаревшие варианты кухонь 2–КО, от которых мы после Финской войны отказались. Благодаря Андрею Васильевичу. Именно он приказал разработать новые модели.

– А ведь я ни черта не знаю о полевых кухнях! – откровенно признался Сталин. – Помнится, когда я воевал, у нас были какие-то маргуши и какие-то выжимайлы. Это что такое было?

– Это, товарищ Сталин, так в просторечье назывались кухни Маргушина и кухни Грум-Гржимайло.

– Ах вот оно что? А кто вообще придумал полевые кухни?

– Насколько мне известно, первые чуть ли не при Наполеоне. Большой бак наполнялся водой, внутрь вставлялся медный бачок, снизу – дровяная печка. Замечательное изобретение. Благодаря водяной бане, пища в котелке не пригорала, а кипяток использовался для чая. Наша армия тогда варила пищу только на кострах, а наполеоновская кухня ставилась на одноосную коляску с подвеской Кардана, и, нате вам, пожалуйста, можно готовить во время передвижения. Драпая, французы бросили все обозы, и множество таких кухонь досталось нам в качестве трофея.

– И тогда?..

– И тогда они долго лежали бесхозными, и лишь при царе Александре Втором начали ими заниматься, усовершенствовали. И к концу прошлого столетия в российской армии полевые кухни считались лучшими в Европе.

– Всё-таки у нас немало головотяпства, а при царях гораздо больше было. Это ведь Салтыков-Щедрин такое слово придумал? – сказал Сталин.

– Совершенно верно, – кивнул Драчёв, – в «Истории одного города» фигурирует древний народ головотяпы, от которого и произошли глуповцы.

– Читаете русскую классику?

– Он такой книгочей, каких мало, – сказал Хрулёв.

– Я тоже, знаете ли, – усмехнулся Сталин.

– А правда ли, что вы по две книги в день прочитываете? – поинтересовался Павел Иванович.

– Брешут. – И Сталин почесал нос. – Только пролистываю. Но если впечатляет, прочитываю внимательно.

– А можно спросить, какие ваши самые любимые книги?

– Любимые?.. Роберт Виппер, к примеру. Читали? У него исторические – Древний Рим, Древняя Греция, Средневековая Европа, Восток. Бориса Андреева «Завоевание природы». Не читали? И конечно же «Тихий Дон». Да, ещё был такой писатель Булгаков. «Белая гвардия» – по-своему весьма интересный роман. И пьеса его шла с успехом – «Дни Турбиных». Я несколько раз ходил на спектакли.

– «Тихий Дон» мы с женой увлечённо читали, а вот Булгаков мимо нас прошёл, – признался Павел Иванович.

– Он вообще мимо всех прошёл. И умер, бедняга. Так что там дальше про полевые кухни? – спросил Сталин. – Мы как-то отвлеклись.

– К Русско-японской войне вся российская императорская армия была оснащена кухнями, в основном системы Богаевского, – продолжил Драчёв экскурс в историю. – А вот уже после Русско-японской появились и получили одобрение как раз ваши маргуши – облегчённый образец однокотловой пехотно-артиллерийской системы Маргушина. Ещё существовали вьючные кухни системы известного путешественника Грум-Гржимайло, ими снабжались горно-артиллерийские части. Потом уже в Красной армии появились двухкотельные 2КО и 2КО-У, чтобы можно было одновременно варить и первое, и второе. А уже во время Финской кампании Андрей Васильевич обратил внимание на то, что при использовании этих кухонь с максимальной нагрузкой от медного котла в течение трёх-четырёх месяцев сходил тонкий слой олова, так называемая полуда. А это, знаете ли, грозит отравлениями. И приняли решение заменить медный котёл чугунным. Хоть он и значительно тяжелее, но не требует лужения. Так появились кухни-прицепы ПК-Ч–40. Наиболее совершенной была кухня, позволявшая одновременно готовить три блюда, имевшая духовку с двумя противнями. Но она оказалась слишком тяжёлой, и уже накануне войны её заменили на однокотельную КП–41. Ими мы сейчас оснащаем армию. Но уже разработан самый мобильный и удобный вариант, он будет называться КП–42, это вообще мечта любого фронтового повара! Ирбитский завод уже вовсю их производит. Вот, взгляните, какая красоточка. – И главный интендант Красной армии быстро нашёл в ящике стола фотокарточку, протянул её Сталину.

– Да, – улыбнулся гость. – Хороша. В такую сразу влюбишься. Полненькая такая. Стало быть, в течение лета с полевыми кухнями проблем не будет?

– Уверен, товарищ Верховный главнокомандующий.

– А у немцев какие полевые кухни?

– Тоже хорошие. Гробе фельдкухе Хе-фе тринадцать называются.

– Гробе? – усмехнулся Сталин.

– Гробе значит грубые, но было бы не плохо, чтобы они их гробили.

– А почему грубые?

– Ну, типа, не домашняя. В центре конструкции двухсотлитровый котёл с двойным дном, заполненным глицерином. Глицерин предотвращает пригорание и остывание. Слева от основного котла другой котёл на девяносто литров. Этот для кофе.

– Вот он всё знает, – посмотрев на Хрулёва, щёлкнул пальцами Сталин. – Настоящий интендант.

– Работа такая, – ответил Андрей Васильевич. – Хочешь не хочешь, а всё знай.

– Приходится всё в этой библиотеке держать. – Драчёв постучал себя по голове. – Ещё один бак для приготовления сосисек и картофеля. Одна такая Гробе фельдкухе способна накормить двести человек и даже больше.

– А наши?

– Столько же. От двухсот до двухсот пятидесяти.

– А вот вы говорите, у немцев котлы оснащены особой системой и не пригорают. А у нас?

– У нас пригорают, но в этом ничего нет страшного. Сейчас шеф-поваром в нашей столовой работает выдающийся кулинар Василий Артамонович Арбузов. На фронте получил тяжелые ранения, когда пытался доставить на передовую бак с гуляшом, потерял ногу. Он рассказывает следующее: опытный кашевар так сварит кулеш или кашу, что пригар получается вкусным, его аккуратно снимают со стенок и дна и раздают в виде как бы таких блинов. Бойцы довольны.

– Как интересно! Вот бы попробовать?

– Это только на передовой. Только там получается особо вкусно.

– Ещё бы! А макалка это что?

Драчёв подробно объяснил.

– Хорошо бы поробовать, – улыбнулся Сталин. – А, скажите, те кухни, которые забраковал Великий комбинатор, они в больших количествах достались немцам?

– В значительных.

– А немцы знают, что при отслоении полуды могут быть смертельные отравления?

– Немцы не дураки, товарищ Сталин. Думаю, у них тоже нашёлся свой Хрулёв.

– А кто у них Хрулёв?

– Полагаю, таковым можно считать генерала-от-инфантерии Георга Томаса, руководителя отдела экономики и вооружения в командовании вермахта. Он, кстати, предупреждал Гитлера, что по состоянию снабжения вермахт не может одержать победу в молниеносной войне. Но Гитлер не прислушался к его предостережениям.

– А кто у них Драчёв?

– Это, конечно, генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Он, кстати, тоже высказывается о неполной готовности немецкого тыла для проведения войны на востоке. Вообще, непосредственным снабжением у немцев занимается рейхсминистерство снабжения, которым до недавнего времени руководил Фриц Тодт, но, по данным нашей разведки, в начале февраля он потребовал от Гитлера сесть за стол переговоров с вами, после чего самолёт, на котором Тодт возвращался из «Волчьего логова», при взлёте взорвался.

– Всё-то вы знаете, Повелеваныч. – Сталин достал трубку и закурил.

– Иначе мне грош цена была бы, – вздохнул Драчёв. – Я даже знаю, кто был главным интендантом в армии у Наполеона.

– А я, к своему стыду, нет, – удивился Сталин. – Кто же?

– Генерал-интендант Гийом-Матьё Дюма.

– Родственник Александра Дюма?

– Однофамилец. Наполеон его весьма ценил. Как и всю интендантскую службу. Главным по тылу, если можно так сказать, являлся пасынок Наполеона…

– Евгений Богарне.

– Он самый, а Дюма ему подчинялся, как я генерал-лейтенанту Хрулёву.

– Понятно. Образцовая эрудиция. Вы мне лучше скажите, кто лучше питается на данном этапе войны? Мы или немцы?

– Это сложный вопрос, товарищ Верховный главнокомандующий, но, тем не менее, попытаюсь на него ответить. В прошлом году, безусловно, вермахт был лучше обеспечен питанием, чем Красная армия. Но, как известно, сорок первый у них в стране оказался неурожайным, и сейчас мы сравнялись. А если бы не Украина, то у немцев с питанием сложилась бы ситуация хуже, чем у нас. Оккупированная Украина хорошо снабжает Германию. Собственно говоря, весь Восточный фронт Гитлера питается за счёт Украины.

– Стало быть, нам надо во что бы то ни стало скорее освобождать Украину?

– Хотелось бы конечно.

– М-да…

– Это что касается объёмов продовольствия, а в отношении качества и калорийности должен прямо признать, у нас дела обстоят лучше.

– Так-так?

– У нас питание бойцов гораздо разнообразнее. Немцев чем кормят? Гуляш, отбивные, мясные биточки, в огромном количестве сосиски и колбаса, в основном состоящие из клейковины, украинские ветчина и шпик, яйца, сыр, но в основном его соевый эквивалент. Очень много кофе, причём тоже не настоящий, а эрзац. Много картофеля и других корнеплодов. Хлеб, разумеется. Тоже весь украинский. Но их почти не кормят фасолью, горохом, рисом, макаронами. В крупах и овощах содержится клетчатка, необходимая для работы кишечника. Манная крупа и пшёнка это вообще то, что фрицам неведомо. А у нас пшённый кулеш все бойцы обожают. Гречка богата магнием, марганцем, медью, железом, фосфором. Всё это поддерживает нормальную работу кишечника. А немцы, как и вся Европа, к гречке относятся брезгливо и вообще её не употребляют. Во многом гансы умны, а тут ведут себя как дураки, считают, что гречка – корм для скота и людям её употреблять не пристало. Смеются: русские скоты, вот и жрут свою гречку. Кстати, турки – большие любители гречки.

– Я иногда люблю гречневую кашу, – отозвался Сталин. – Кто же я, скот или турок?

– В понимании Гитлера, вполне возможно первое. Но благодаря крупам у нашего солдата гораздо устойчивее работа желудочно-кишечного тракта, а немцы чаще страдают от поноса, чем наши. У них вообще с кишечником беда, всем известно, какие немцы пердуны.

– Пердуны?

– Так точно, пердуны, товарищ Сталин. Пердят почём зря. И ничуть не стесняются. Даже при женщинах. А всё из-за неправильного рациона питания. Но и это не всё. Рыба, товарищ Верховный главнокомандующий! У нас на одного бойца полагается килограмм рыбы в неделю. Причём рыбы разнообразной, от селёдки до судака. А у фрицев в неделю в лучшем случае баночка рыбных консервов. При виде вяленой солёной воблы немец с отвращением морщится, а у нашего солдата она всегда под рукой, весит всего ничего. Достал, почистил и либо так съел, либо супчик сварганил – в котелок воды набрал, картошку туда, вот тебе и уха.

– Надо же, какие тонкости!

– А кофе! У них к нему такая любовь, что они без кофе проснуться по утру не могут. Вот и поят их дрянью, у которой только запах кофе, а так – поганое пойло. Эрзац, одно слово. А у нас что? У нас натуральный чаёк. В основном, кстати, с вашей родины, грузинский. Он, конечно, не английский колониальный, но тоже отменного свойства. К нему полагаются сушки и сахар. Иногда мёд доставляют. Так что вот…

– Ну, теперь я спокоен за пищевое обеспечение наших бойцов.

– Это лишь краткий экскурс, товарищ Сталин. Было бы время, я бы вам много интересных подробностей поведал.

– При следующей встрече поведаете. А, скажите, как обстоят дела с поставками от союзников?

– Перевоспитываются союзнички.

– Это в каком смысле?

– Да поначалу считали нас за олухов царя небесного. – И Драчёв вкратце рассказал о том, какие претензии он высказал в декабре прошлого года американскому представителю в Москве Льюэллину Томсону.

– Вот разбойники! – возмутился Сталин. – Непременно норовят обмануть. Мне товарищ Хрулёв уже вкратце докладывал.

– Но в этом году исправились. К последним конвоям у нас уже никаких нареканий.

– Тогда ладно. Но если опять будут присылать… Как вы сказали? Спам?

– Спам, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Вы мне лично его направляйте, и я этим спамом при встрече накормлю и Рузвельта, и Черчилля.

– Мало того, они стали присылать коробки – паёк американского солдата. И, вообразите, в каждом одноразовом комплекте добавлен, смешно сказать, что…

– Гандон, – вымолвил Андрей Васильевич и засмеялся.

– То есть… – в свою очередь захихикал Иосиф Виссарионович. – Каждый американский солдат, как только покушает, сразу идёт совокупляться?

– Не знаю, как у американцев, – едва сдерживая смех, продолжал Павел Иванович, – но у наших солдат, получающих паёк американского солдата, этих резиновых изделий накапливается в избытке. Возможно, у американцев к пайку прилагается соответствующая леди, но нам-то они их не присылают…

– Не присылают? – хихикал Сталин. – Жаль. Ну и рассмешили вы меня, товарищ главный интендант! Вы умеете повысить настроение. Гляжу, у вас в ведомстве много чего есть смешного. Дайте-ка я займу ваше место, а вы – моё. У вас тут так уютненько, Минин и Пожарский из окна видны. А у Сталина окна выходят на Арсенал, скукотища. Вы согласны?

– То есть вы будете главным интендантом, а я вместо вас?

– Правильно поняли.

– Не получится, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Как так?

– Вы человек добрый, мягкий, людей слишком любите. А главный интендант должен быть суровый, жёсткий, людям не сильно доверять. Иначе его вмиг объегорят.

– Павел Иванович! – испугался такого ответа Хрулёв.

– Он прав, – заступился за главного интенданта Верховный главнокомандующий. – Сталин мягковат. Хоть и зовётся Сталиным. Спасибо, Повелеваныч, что всё мне разъяснили. А теперь давайте осмотрим ваши предложения по ордену.

– Извольте.

И Драчёв выложил перед ним заготовленные четыре эскиза. Сталин стал внимательно рассматривать каждый, вдруг нахмурился. Неужели не нравятся? Как бы не получить от этого мягкого и доброго да по загривку!

– Кто придумал выделить особо слова «Отечественная война»? – наконец, сурово спросил вождь.

– Осмелюсь доложить, я, – взял вину на себя Драчёв.

– Отечественной войной в России называли империалистическую войну, которая окончилась революцией, – медленно произнёс оценщик, и у Павла Ивановича похолодело в животе. – Но отечественной называлась и война тысяча восемьсот двенадцатого года, – продолжил Сталин так же медленно. – А она закончилась изгнанием Наполеона и в итоге взятием Парижа. То же самое будет и с Гитлером. Мы изгоним его орду из пределов Отечества нашего и возьмём Берлин. А поскольку французы снова воюют против нас, то и до Парижа дойдём. Правильно, товарищи?

– В этом нет сомнения! – уверенно ответил Андрей Васильевич.

– До Ла-Манша дойдём! – сказал Павел Иванович.

– Что ж, – подытожил Иосиф Виссарионович, – мне понравилась идея переименовать орден. Пусть он так и будет называться: орден Отечественной войны. За образец берём этот. – И он ткнул мундштуком трубки, которую так и не закурил, в вариант со звездой, лучами и серпом-молотом. – Только надпись вокруг серпа и молота не «За воинскую доблесть», а «Отечественная война». Пусть подготовят окончательный эскиз, и я его подпишу.

– Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, – радостно воскликнул Драчёв. – «Гвардию» будете смотреть? Художник Дмитриев подготовил четыре эскиза. – И он разложил перед Сталиным рисунки. Внимательно рассмотрев их, Иосиф Виссарионович ткнул трубкой:

– Этот. Вот только изображение Ленина… Не заменить ли?

– Согласен с вами, – кивнул Драчёв. – Знак нагрудный, рельефное изображение будет стираться и превращаться в нечто непонятное.

– А если вместо Ленина просто слово «Гвардия»?

– Если его залить эмалью, будет сохраняться практически без изменений.

– Так и сделайте. И не бойтесь, Владимир Ильич не обидится, уж я-то его знаю. – Сталин поднялся из его кресла, медленно пошёл к выходу. Остановился: – Спасибо, Повелеваныч, за полезную информацию. Теперь я уверен, что пост главного интенданта Красной армии занимает самый нужный на этом месте генерал. Скажите, есть ли у вас какие-либо личные просьбы?

Драчёв знал: просить что-либо у Сталина лично для себя означало навлечь гнев вождя. Да и о чём просить, если и так всё есть?

И вдруг он выпалил то, что первым напросилось:

– Товарищ Сталин, я недавно был на излечении в Архангельском и познакомился там с нашим выдающимся авиаконструктором Туполевым. У меня к вам о нём просьба. Андрей Николаевич и его соратники – настоящие патриоты нашей страны, истинно болеют всем сердцем на дело коммунизма. Во времена Ежова они незаслуженно пострадали. Я хочу попросить: пусть такое больше не повторится. Простите…

Сталин вмиг помрачнел, стрельнул в главного интенданта огоньком орлиного глаза и жёстко ответил:

– До свидания, товарищ Драчёв.

Когда высокопоставленные гости ушли, Павел Иванович почувствовал слабость, сел за стол и слепо смотрел на пепельницу, из которой всё ещё шла тоненькая струйка дыма от сгоревшего табака. А когда она умерла, хотел убрать пепельницу, взял, но передумал. Всё-таки пепел от сталинской трубки! Пусть так и стоит.