Беда постепенно возвращалась. С фронтов совсем перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось ещё со времён чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически-диалектное, но уходило оно с неохотой.

За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались ещё в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.

– В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, – хвастался главный интендант. – Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.

Василий Артамонович и впрямь оказался прирождённым шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудрёные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свёкла превращалась в свекольную розу, картошка – в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста – в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копчёностей.

Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.

– А так хочется погутарить подольше, – сказал как-то Павел Иванович.

– Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, – усмехнулся Василий Артамонович.

– Да уж, прицепилось слово, – пожал плечами Драчёв. – Жена даже издевалась: «Ты, – говорит, – ещё начни говорить кубыть и хучь зараз». Это, конечно, не прилипло, а вот погутарить мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.

В коротких беседах они успевали сообщить друг другу краткие подробности жизни от того, как вернулись из Франции, и до нынешних времён.

Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:

– «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…»

И Арбузов стал вспоминать:

– Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то, имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо всё своё время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.

– Простая и святая истина! – поддержал его Драчёв. – Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.

И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привёз в Кремль главного человека страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:

– Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой…». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» – официальный гимн, а песня из «Встречного» – неофициальным.

– Да, собственно говоря, так и было, – кивнул Василий Артамонович.

– Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, – продолжал главный интендант. – Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь… Да мы вместе с вами её недавно же слушали по радио. «Ленинградская».

Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД–9 – супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырёхлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД – семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!

Вновь накатила волна воспоминаний, он отчётливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:

– Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой…».

– На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.

– К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню ещё тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание…

– Правда? Не знал.

– Ну, и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! – Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: – А ещё тогда же всюду у нас в Новосибирске тарзаны заулюлюкали.

– Это не только в Новосибирске, но и у нас расцвело буйным цветом, – усмехнулся шеф-повар. – Я тогда в Ленинграде жил. Работал в рабочей столовой. Бывало, идёшь вечером с работы, и хочется спросить себя, где ты, в городе на Неве или попал в джунгли. Повсюду понавешали тарзанок и на них раскачиваются. И улюлюкают. У некоторых очень похоже получалось, как в фильме. Точь-в-точь. И знаешь, почему-то меня тогда это так веселило, что моё заледенелое горе стало потихоньку оттаивать. Я снова стал улыбаться, радоваться жизни. А потом даже засматриваться на женщин и девушек.

– Жизнь, как ни крути, берёт своё, – поддержал друга Павел Иванович. – Иначе бы каждое горе вышибало людей из строя сотнями. И даже тысячами.

– Сотнями тысяч, а то и миллионами, – поправил Василий Артамонович. – Ведь сколько его, горя-то!

– Человечество бы иссякло, если бы все предавались горю. Помнишь, у Маяковского хорошо сказано: «Там, за горами горя – солнечный край непочатый».

– Это «Левый марш», кажется? Я Маяковского не люблю, но у него есть хорошие строки.

– Тарзаны, тридцать третий… – задумчиво стал припоминать Павел Иванович. – Гитлер как раз тогда стал рейхсканцлером Германии. Начал с указа о преодолении бедственного положения немецкого народа.

– Ловко привлёк к себе сердца немцев.

– А Рузвельт, наоборот, отвратил от себя американцев. Всё золото у населения изъял.

– Систему внутренних паспортов у нас тогда же ввели.

– Да, правильно. А моя Мария в институте училась. В Новосибирском плановом. Факультет планирования промышленности. В тридцать пятом закончила. Стала экономистом-плановиком в штабе СибВО.

– А вместо тарзанов все стали чапаевцами.

– Да, точно. «Чапаев» тогда вышел. Ребятня изображала психическую атаку каппелевцев, и их косила из пулемёта Анка. Причём Анкой всегда назначали нашу старшенькую. А дворовые мальчишки шли под барабанную дробь. И им страшно нравилось погибать и падать эдак, разбросав руки. Охотно умирали на радость Советской Власти!

– А потом ещё выскакивал Чапай со своей конницей!..

Очень приятно было им вспоминать предвоенное время, особенно середину тридцатых, когда жизнь стала хорошей, и ещё не начались аресты, сперва при Ягоде, а потом гораздо хуже при Ежове.

– Помню тридцать пятый как нечто светлое и лучистое, – говорил Павел Иванович. – Наш последний счастливый год в Новосибирске. Маруся как раз институт закончила. Мы полны сил, спортивные, жизнерадостные… Спортом сильно увлекались. Зимой постоянно на лыжах, летом – плаванье, по утрам бегали всей семьёй, мне тридцать восемь, жене тридцать четыре, старшей десять, младшей восемь. Наш Новосибирск стремительно рос, каждый год население увеличивалось. А стадионы! Каждый год новые стадионы – «Спартак», «Динамо», «Сибметаллстрой», имени Менжинского. Два лыжных трамплина – «Динамо» учебный на десять метров и «Динамо» спортивный на двадцать. Спортплощадки! Одна – левобережной ТЭЦ, другая – института марксизма-ленинизма, третья – мясокомбината. На Оби две станции – водная и воднолыжная. Я летом, знаешь, как на водных лыжах – о-го-го! Красавчик! Двадцать четыре стрелковых тира. Я из них не вылезал. Как пойду сшибать мишени, не хватало призовых кукол. Уверяю вас, стреляю превосходно. Тирщики при виде меня спешили объявить перерыв, да не всякий раз получалось. Однажды целых пять кукол и два мишки. Куклы две отдал дочкам, а остальное – шли и всем встречным девочкам дарили. А дети по природе жадные: «Зачем другим раздавать?» А я: «Без разговоров, а то и у вас отберу!» И заставлял их самих вручать другим детям. Потом они поняли, что это хорошо и приятно – с другими людьми делиться. А сколько ледяных катков! Загибай пальцы: на «Сибметаллстрое» – раз, при заводе «Труд» – два, на водной станции «Крайсовпрофа» – три, в саду «Свобода» – четыре, на стадионе Горсовета самый большой – пять. А если ещё маленькие брать, то пальцев рук и ног не хватит. Мы всё больше по лыжам специализировались, далеко от города уходили и назад возвращались усталые. Но и на коньках катались отменно.

– Я тоже коньки любил, – признался Артамонов. – На катке и с Зиной познакомились.

– С Зиной?

– Было дело. – Шеф-повар глубоко вдохнул и широко выдохнул. – Как раз в тридцать пятом. Январь. Дней через пять после встречи Нового года. В Детском парке, бывшем Юсуповском. Бывал там?

– Я вообще, к своему стыду, ни разу в Ленинграде не был, – виновато заморгал глазами главный интендант РККА.

– О, это великий парк. В тридцать пятом я уже там работал в сосисочной. Изготавливал сосиски собственного рецепта. Будут необходимые ингредиенты, я непременно приготовлю. О, это особенные сосиски! Арбузовские.

– Представь себе, – перебил шеф-повара главный интендант, – хорошо помню, что у нас в Новосибирске тоже в тридцать пятом стали особо вкусные сосиски изготавливать, и я их для СибВО в огромном количестве закупал. А младшая дочка Гелечка придумала для них прощаться.

– Это как?

– Сосиски были маленькие, с палец величиной. Положишь девочкам по три-четыре штучки, Ната без сюрпризов ест, а Геля накалывала одну сосиску на вилку и говорила: «Прощайтесь, больше не увидитесь». И заставляла наколотую с другими сосисками прощаться, целоваться, а потом съедала. Оставалось две. Снова печальное прощание. Оставалась одна. Эта уже поскорее в рот просилась, настолько ей невмоготу было жить на тарелке в одиночестве. Геля её жалела: «Бедненькая! Сейчас я тебя к подружкам отправлю». А однажды прочувствовалась и не стала есть, заплакала: «Не могу, жалко их!»

– Да, смешно, – равнодушно отозвался Василий Артамонович из глубины своего заветного воспоминания и продолжил: – Каток бывшего Юсуповского парка – колыбель русского фигурного катания. Там даже чемпионаты мира устраивались, не говоря уже о чемпионатах России. Помнишь, Пётр Чернышов? Ну как же! Главный инженер Ленинградского металлозавода и одновременно знаменитый фигурист, чемпион СССР в одиночном мужском катании. Как раз на катке в Юсуповском парке второе золото завоевал. Правда, не в тридцать пятом, чуть позже. Но это не важно. Короче говоря, место знаменитое. И трест «Ленглавресторан» открыл там точки питания – бутербродную, бубличную, пирожковую, ещё несколько, в том числе и мою сосисочную. О ней очень быстро распространилась слава. Узнали, что я Арбузов, даже вошло в обиход говорить: «Пойдём в Детский парк на каток, заодно к Арбузову заглянем». К своим особым сосискам я подавал десять сортов пива, включая три собственного пивоварения, и в мой ларёк очереди выстраивались. Что ты! Приятно вспоминать! От треста мне выдали почётный значок «Ленглавресторан – Сталинский трест» за номером сто пятьдесят один. Когда освободят Ленинград, непременно покажу.

– Хорошо, что ты под блокаду не попал, – вставил слово Драчёв.

– Я в первый день войны пошёл добровольцем на фронт записываться, – сказал Арбузов. – Хороший повар на войне на вес золота. Как меня с Ленинградского фронта в Московский военный округ перебросили – особая история. Сейчас о другом. – Он замолчал.

– О Зине, – сдвинул его с молчания Павел Иванович.

– Да, о Зине, – вздохнул Василий Артамонович. – Однажды в первых числах января тридцать шестого я оставил помощников управляться с ларьком и решил полчасика на коньках покататься. И мы с ней буквально врезались друг в друга. Сшиблись! Волосы рыжие, буквально огненные. Берет из сине-зелёных шотландок и с красным помпоном. Глаза – два изумруда. Я влюбился в одночасье. Она ушибла коленку, и хотя сама была виновата, я принял вину на себя, повёл в свою сосисочную угощать. «А, – говорит, – вы, что ли, тот самый Арбузов и есть?» «Так точно, я и есть, извольте сосисочку съесть», – отвечаю я. Это только так принято говорить, мол, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. У женщины та же тропа. Только у женщины она сопровождается говорильней, ибо женщина, как говорится, любит ушами.

– Это я прекрасно знаю. Помню, как свою Марусю охмурял, – засмеялся главный интендант Красной армии.

– Вот и я тоже, – кивнул шеф-повар. – Вспомнилось, как жена меня обидно променяла на крупного деятеля индустрии, а сын с ней увязался, предал меня. И давай им назло шпарить напропалую. Язык-то у меня изящно подвешен. Слово за слово, и на третьем свидании крепость пала к моим ногам. Только представь, я – сосисочник, в её глазах превратился чуть ли не в киноартиста. К тому же после Франции довольно сносно шпарю по-французски, а она просто обмирала при звуках французской речи. И мы стали встречаться… Я жил в одной из комнат бывшей квартиры Римского-Корсакова, превращённой в коммуналку. И беспардонно врал Зине, что именно в этой комнате находился кабинет, в котором великий композитор написал «Царя Салтана», «Садко» и все свои остальные оперы. Она верила. Называла меня Дон-Базилио, как в «Севильском цирюльнике» у Россини, а я её в ответ Зина-Розина. И просто Розина. Мы встречались не часто, два-три раза в месяц. И поскольку Дон Базилио служил при Розине учителем музыки, то наши свидания она придумала называть уроками музыки.

– Остроумно.

– Что ты, она была очень остроумная. Даже в интимной сфере: «Смотри, какой у нас тут зверь голодный, воспрянул род людской, надо его покормить, а то всех перекусает. Иди, зверь, покушай». На самом деле это она была на любовном фронте ненасытная. И это меня ещё больше влюбляло в неё. Я был счастлив, как никто. До определённого момента. Вскоре, где-то в марте, выяснилось, что она замужем, сыну девять, дочери шесть. Муж служит в штабе ЛенВО, хороший человек, достойный гражданин общества, часто бывает в командировках, и тогда-то как раз она имеет возможность приходить ко мне на эти наши уроки музыки…

– Но ведь это… Не сказать, что очень хорошо, – мягко выразился честный Павел Иванович.

– Да это просто очень плохо! – воскликнул Василий Артамонович. – Но, во-первых, я не сразу знал, что она замужем и двое детей. А когда узнал, то, конечно, дал себе отчёт, что поступаю подло.

– Наверное, надо было мгновенно дать от ворот поворот…

– Наверное. Но я смалодушничал. Я сильно полюбил Зину и не имел сил так вот взять и расстаться с ней. Мы продолжали тайно встречаться.

– Любовный треугольник… – с укором вздохнул Драчёв.

– Да уж, он самый, – с печалью вздохнул Арбузов. – Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки…» На самом деле это ад. Причём ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник… Ему достаётся пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его всё устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину, и когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она… Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет – вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

– Меня, к счастью, судьба миловала, – посочувствовал интендант.

– А меня всю жизнь бьёт! – воскликнул повар и нервно рассмеялся. – Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того, как всё разрешилось, недолго страдал. Сумел на всё посмотреть сатирически.

– Как же всё разрешилось?

– Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

– То есть?

– Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого всё и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то всё знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

– Это нехорошо, – снова дал мягкую оценку интендант.

– Это вообще подло! – воскликнул повар. – В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил всё оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Её рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

– Это уже… – пробормотал Павел Иванович.

– Это уже сумасшествие, – договорил за него Василий Артамонович. – А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, – говорю, – не знаю, о чём речь». – «В каком смысле?» – «А в том, что я вообще не знаю, кто вы такая!» – сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? – удивилась она. – Ну, тогда прощайте». И, дёрнув плечиком, удалилась.

– Это ты правильно поступил, – похвалил Павел Иванович.

– Не спеши меня воспевать, – возразил Василий Артамонович. – Да, в тот день я поклялся, что всё кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те – для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

– Да уж…

– Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни всё было чисто, честно… Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи – «чистота» и «честность».

– Это ты верно заметил.

– А ещё чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я как повар имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что всё в жизни – будто когда чеснока слишком много съешь, от всего тошнило, всё вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

– Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

– Увы, мой дорогой генерал, нет.

– Как же так?!

– Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-артамоновски. А, улучив момент, стала мне нашёптывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

– Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, – усмехнулся Павел Иванович.

– У нас с тобой много близких попаданий, – согласился Василий Артамонович. – Но не совпадений. В чём-то мы даже антиподы.

– Но при этом родственные души.

– В чём-то.

– И что же, ты снова подпал под её чары?

– Увы, мой дорогой Фигаро. Наши уроки музыки возобновились. Но теперь, после того как я видел её мужа и детей, меня кроме ревности жёг на углях сильнейший стыд. Они все трое были очень симпатичные. Хорошие. А мы с их женой и матерью – подлецы.

– Страсть она и есть страсть, – желая хоть как-то оправдать собеседника, произнёс главный интендант Красной армии.

– А страсть и любовь разные понятия, как думаешь? – спросил повар. – Вот у вас с женой любовь. А у меня с Зиной скорее страсть, чем любовь. Правильно?

– Возможно. Тебе надо было настоять и жениться на Зинаиде. И превратить страсть в любовь.

– Я предлагал. Даже предлагал дочку взять к нам, а сына оставить отцу. Хотя, если честно, стать укротителем чужого ребёнка не очень хотелось. Но она ни в какую. Её всё устраивало. Жить в хорошем доме для высокопоставленных военных, при хорошей зарплате мужа, не травмируя детей, ездить в санатории на Чёрное море… Ну, и всё такое. Или всё это разрушить, жить с каким-то сосисочником, пусть даже интересным, в коммунальной комнатёнке. А когда такая жизнь станет отвратительной, неизвестно, захочет ли муж взять её обратно.

– Да уж, положение!

– Хуже некуда. Когда Зина исчезала, я жил в аду, клялся себе бросить её, но тосковал по ней. Когда она являлась на наши занятия музыкой, наступал рай. Но рай грешный. Рай посреди ада. Рай, в который изо всех щелей сквозил ад.

– У тебя такая образность мышления! Тебе бы писателем.

– Пробовал. Плохо. Язык хорошо подвешен, а писательского дара ноль. Писательство бы спасало…

– Но ты ведь не только тосковал с утра до вечера? А любимая работа?

– Это конечно. Работа – моё бомбоубежище. А в тридцать восьмом жизнь моя неожиданно изменилась к лучшему. Весной тридцать восьмого меня пригласили шеф-поваром не куда-нибудь, а в бывший «Люкс», который после революции стал «Метрополь». На той же Садовой, что и Юсуповский сад, но в двадцати минутах ходьбы, рядом с Невским проспектом в районе Гостиного двора.

– Даже не представляю, где это, – усмехнулся Драчёв.

– Ну конечно, не ленинградец же, – с пониманием отнёсся Арбузов. – А главное, дали отдельную однокомнатную квартиру в районе Николаевского вокзала, при советской власти – Октябрьского. И тут я не мог не воспользоваться ситуацией. Ничего не сказал Зине. Она – в Юсуповский сад, а там в моей сосисочной уже другой работает. Она – в квартиру Римского-Корсакова, а там в моей комнатёнке уже другой жилец.

– Так всё и кончилось между вами?

– На тот момент да.

– То есть, а потом…

– Потом – другая история. Ты, Павел Иванович, уже носом клюёшь. Так что, в следующий раз дорасскажу свою плутовскую жизнь.

– Это правда. Клюю. Хотя и очень интересно тебя слушать. У нас, надеюсь, ещё много вечеров будет.

Но только они разбрелись по своим комнатам, как за окнами заорала сирена воздушной тревоги, застучали зенитки. До чего ж не хотелось вставать, бежать в бомбоубежище! Сидеть там невесть сколько.

– Давай полчасика хотя бы подождём, – предложил Арбузов, пока ещё не освоивший ходьбу на протезе, пусть даже искусно сработанном.

Подождали полчасика, потом ещё полчасика. Сирена не стихала.

– Придётся вставать, – пробормотал Драчёв, но сам тотчас провалился в сон. Арбузов слушал вой, намереваясь разбудить главного интенданта РККА. Но воздушная тревога, начавшись в половине одиннадцатого, в полночь затихла. Он посидел ещё немного в комнате генерала, со вздохами вспоминая любовную историю своей жизни, да и отправился спать в отведённую ему детскую.