На ужин архангелам подали настоящий деликатес – тушёного морского окуня, доставленного в Архангельское из Архангельска. Душа-человек Белоусов лично ездил встречать конвой PQ–8, потом в Мурманск объединённые конвои PQ–9 и PQ–10, провёл инспекцию доставленных грузов по интендантскому ведомству, и на сей раз забраковал только британские ботинки, вновь сделанные по англосаксонским лекалам, узкие и тесные для ноги славянина, столь же широкой, как его душа. Половину этих ботинок он всё же принял – узкими стопами отличались узбеки, туркмены, таджики, дагестанцы, грузины и представители некоторых других национальностей великой страны. Вернулся Василий Федотович, прихватив счастливый рыбный улов, частично доставленный им в подмосковный военный санаторий. Лично приехал на ужин, чтобы отчитаться.

– После моего отъезда в Мурманск прибыл ещё один конвой. Из Шотландии. Но я оставил самые подробные инструкции по их приёму, можно не волноваться. Ну как вам архангелогородский окунёк?

– С запашком, – буркнул Туполев и добавил: – Но в Бутырке сошёл бы за осетрину по-московски. Вы, пожалуй, и не знаете, как её готовили до революции в «Славянском базаре».

– Я до революции нигде, кроме родной Тамбовской губернии… – усмехнулся Белоусов.

– А я кроме родной Вятской, – добавил Фалалеев.

– Удивительное дело, – задумался Драчёв, – в каких-нибудь ста километрах отсюда кипит и грохочет линия фронта, идут ожесточённые бои, а мы тут в тишине едим архангелогородского окуня и рассуждаем, сойдёт ли он за осетрину по-московски из «Славянского базара»!

– Сойдёт, уверяю вас, сойдёт, – сказал Туполев. – Ваше счастье, что вы никогда не пробовали ресторанных блюд бутырской национальной кухни. Когда приносили рыбу, дух от неё стоял за полверсты, и даже наши конвойные воротили носы. И видно было, как они рады, что не им это жрать, а нам, горемычным врагам народа.

– Андрей Николаевич, я бы вам посоветовал… – произнёс Павел Иванович, взглядом покосившись направо и налево – на соседние столы.

Великий авиаконструктор сделал удивлённое лицо и ответил:

– А я бы посоветовал не советовать.

– А я говорю: не говорите, – продолжил игру Драчёв.

– А я вам шепчу: не шепчите, – подхватил Туполев.

– А я кричу: не кричите, – сказал Фалалеев.

– А я вам ворчу: не ворчите, – продвинул Драчёв.

Белоусов смотрел на них с удивлением.

– А вы что скажете, Василий Федотович? – спросил генерал-майор авиации.

– Я? – заморгал Белоусов. – А я скажу: не скажите.

– Ваша очередь, Андрей Николаевич, – продолжил Драчёв.

– А я предлагаю не предлагать, – отозвался Туполев и посмотрел на Фалалеева: – Вы следующий.

– Понимаю, что вы не понимаете, и вижу, что не видите, – сказал Фёдор Яковлевич.

– Воображаю, какая белиберда у тех, кто нас подслушивает, – произнёс Андрей Николаевич. – Думаете, подслушивают?

– Думаю, лучше не думать, – засмеялся Фалалеев.

– И знаю, что лучше не знать, – добавил Туполев.

– Но предполагаю, что лучше всё-таки предполагать, – закончил игру Драчёв.

После ужина Белоусов уехал в Москву, а оставшиеся архангелы собрались в номере у Фалалеева, к которому пока никого не подселили. Настырный туполевский коньячок, сколько бы его ни запрещали, пристроился к компании, но Павел Иванович с ним в контакт не вступил, немного посидел и, вздохнув, откланялся:

– Извините, товарищи, но ваш зануда интендант хочет в кроватку, почитать книжечку, да и уснуть.

В кроватке он принялся читать «Село Степанчиково», но вновь нахлынули воспоминания, и чтение не задалось. Виной всему рыбная тема. Из воды памяти стали выплывать всевозможные виды рыб, которых так изумительно готовила Мария Павловна. Сегодняшние несолёные и скучные окуни ни в какое сравнение… Особенно яростно вспоминались золотые карасики с глубокими насечками, прожаренные в сухарях на шкворчащем масле до такой степени, что косточки в них размягчались, берешь так его за хвостик, а он с ладошку, хрустит и тает во рту… чёрт его побери!

– Марусю бы сюда… никакой бы гипертонии…

Ему стало стыдно, что он думает о любимой женщине в сочетании с её кулинарными дарованиями, мешает сильные любовные чувства с карасиками. Требовалось срочно вспомнить что-нибудь более романтическое, например, как они сидят во Дворце Труда, он держит в правой руке её левую руку, и оба, затаив дыхание, смотрят «Гамлета». А почему затаив дыхание? Потому что это из самой Москвы приехала на гастроли Первая студия МХАТа под руководством Чехова – Михаила Александровича, родного племянника его величества Антона Павловича! С малышкой Надей осталась тёща Прасковья Андреевна, приехавшая помогать молодой семье Драчёвых. Женщина покладистая, она понимала страсть дочери и зятя к театру и нисколько не возражала.

Подумать только – мхатчики, выросшие под крылами Станиславского и Немировича-Данченко, играют спектакль у них в Новосибирске! Впрочем, с середины действия Павлу Ивановичу стало не нравиться, и он то и дело любовался профилем жены, особенно похорошевшей после первых родов, луч софита, бог знает, как отражаясь, ласкал её щёку, выделяя нежный пушок, и это как-то особо вспомнилось ему сейчас в Архангельском, и обитатели села Степанчикова тоже стали раздражать его, как тогда раздражал Михаил Чехов в роли Гамлета. И когда по окончании спектакля они вышли под ручку из Дворца Труда…

Постой-постой, какой тебе Дворец Труда, если мхатчики приезжали на гастроли летом двадцать пятого, а его построили то ли в следующем году, то ли аж в двадцать седьмом. Ну конечно же на спектакли Первой студии МХАТа они ходили в Сибгосоперу, зрительный зал которой размещался в красивом здании бывшего Делового клуба коммерческого собрания, после революции ставшим «Дворцом рабочих».

Так вот, когда они вышли под ручку из «Дворца рабочих», то, как водится, заспорили:

– Ну как тебе? – спросила Мария Павловна, полная положительных впечатлений.

– Честно?

– Честно.

– Не понравилось.

– Вот те нате-здрасьте! – Жена аж отпрянула от мужа. – Как это ещё не понравилось?

– Гамлет не понравился.

– Да это же Михаил Чехов! Его сейчас считают лучшим драматическим актёром России.

– А по-моему, он играет плаксиво. У него Гамлет хлюпик, постоянно ноет. Кажется, он вот-вот разрыдается. А разве Гамлет такой?

– А разве не такой?

– Нет. Во всяком случае, я его не таким вижу. Он бросает вызов судьбе, он мечется, но не рассупонивается. Он не хочет мириться с судьбой, хотя мог бы. Живи себе, ни о чём не думай, читай книжечки, руководить государством не надо, ни за что отвечать не надо. Нет, он решает идти напролом. А в исполнении Михаила Чехова, хоть он и племянник Антон Палыча, я вижу слизняка. То ли дело Лаэрт. В этом спектакле. Мне понравилось, как его играет этот Иван Берсенев. Как он: «Я до того дошёл, что презираю и здешнюю, и будущую жизнь!» Из него аж молнии сыпались.

– Ничего себе! – фыркнула Мария. – Этот Лаэрт подлец, смазывает свой клинок ядом.

– А я им не восторгаюсь, – возразил Павел. – Мне просто актёрская игра Берсенева больше по душе, чем этого Чехова. В нём ярко играет мужское начало. А Гамлет у Чехова – баба.

– А по-моему, он и у Шекспира такой. Не баба, конечно, но типичный буржуазный интеллигент. Вечно сомневающийся.

– Ух ты! – восхитился Павел. – Прямо хоть статью такую напиши: «Гамлет как типично буржуазный интеллигент».

– И напишу, – засмеялась Мария. – Мне бы только научиться статьи писать, я бы – эх! – развернулась.

– Да уж, ты бы развернулась, – весело обнял жену муж. – Сибирь, матушка! Раззудись, плечо! Коня на скаку остановишь.

Счастливое время между двух войн и двух беременностей Марии. Каждый день что-то открывалось, внедрялось, строилось, изобреталось. Ещё не появился в Новосибирске водопровод, но уже специальная комиссия при участии Ленинградского гидрологического института проводила изыскания всех поверхностных и подземных источников водоснабжения, основным из которых конечно же являлась Обь. А это значило, что можно жить будущим, водопровод появится, и все сегодняшние бытовые неустройства даны нам для испытания на прочность.

В Сибгосоперу ходили ещё на два спектакля. С удовольствием посмотрели «Левшу» в инсценировке Евгения Замятина и с декорациями Бориса Кустодиева, по поводу которых возник спор.

– Разляпистость какая-то, балаганство, скоморошество! – возмущался Павел.

– Да ведь это так нарочно, чтобы показать балаганство и абсурдность всего происходящего, – возражала Мария. – Русское глупошарство с вечным преклонением перед западом.

– Не согласен, – стоял на своём муж. – Если бы финал не был трагичным, тогда пожалуйста. А на фоне смерти Левши вся эта размалёванность выглядит кощунственно. Терпеть не могу всякую аляпистость.

– Ладно, имеешь право не воспринимать декорации, – делала шаг назад в споре жена, – но игра актёров-то?

– Игра актёров выше всяческих похвал, согласен.

– А знаешь, милый, это ведь хорошо, что каждый из нас отстаивает свою точку зрения. А то посмотришь на иные семьи – спелись и дуют в одну дуду.

– Причём обязательно один подпевает другому, чтобы только не спорить.

Но больше всего им понравился «Король Лир» с Илларионом Певцовым в главной роли и Серафимой Бирман, создавшей образ очень страшной Реганы.

– У меня аж мороз по коже от этого спектакля, – поёживалась Мария.

– Сильно, очень сильно, – соглашался Павел. – И как хорошо, что короля Лира играет не Михаил Чехов. Воображаю, какие в театре стояли бы его завывания! А этот Певцов великолепно играет, его король Лир – рыцарь, которого подло свалили с коня, но он до самой смерти остаётся рыцарем. И Берсенев мне снова очень понравился, как прекрасно он сыграл Эдгара! Не согласна?

– Полностью согласна. Только вот Регана не слишком ли получилась уж какая-то бесчеловечная? Тебе так не кажется?

– Нет. Она такая и есть. Образец самки, которая ради благополучия своей семьи готова уничтожить всё человечество. И если на дороге встал отец, она и отца загрызёт. Давай перечитаем «Короля Лира».

Уже в это время Драчёвы начали потихоньку собирать библиотеку, и одними из первых книг стали как раз тома Шекспира из «Библиотеки великих писателей» под редакцией Венгерова 1904 года. И с каким упоением, посмотрев спектакль, они бросались перечитывать его литературную основу! Шекспиром Павел Иванович искренне восхищался:

– У Мольера в каждой пьесе – человек-функция, либо скупой, либо ханжа и так далее. А у Шекспира люди многообразны, Отелло не просто ревнивец, он герой, полководец, великая личность, которую, как это ни обидно, способно одолеть коварство. Шекспир – яростный борец со всеми видами несправедливости. Мольер пресмыкался перед королём, а Шекспир, я уверен, в семнадцатом году не сомневался бы, на чью сторону встать.

– Думаешь, он бы записался в большевики?

– А что ты смеёшься? Записался бы, нечего даже и сомневаться. Он боролся против всего, что связывает человека по рукам и ногам, не даёт человеку быть человеком.

– Это верно, но не могу представить себе Шекспира в красноармейской форме.

– А я могу, и даже очень!

– Красноармеец Шекспир, кругом! Шагом марш!

– Ничего смешного. Командарм Шекспир!

Кроме книг появилось у Драчёва новое увлечение. Давно уже его занимала личность Петра Первого, коего из всех государей Павел Иванович уважал, начитавшись библиотечного Брикнера. И особенно за его рабочие руки. Подражая ему, он сам решил стать на досуге плотником и столяром. Ходил в столярные мастерские, изучал деревянное дело, и первое, что он изготовил – колыбель-кроватку для Надюши. Дебют оказался удачным, выглядело вполне профессионально, кроватка успешно раскачивалась из стороны в сторону, приятно пахла родной сосной, не скрипела, и маленькая дочка хорошо в ней засыпала.

– Я тобой восхищаюсь! – ликовала молодая мать. – Мастер на все руки! Может, и стулья починишь?

– Новые сварганю, – вдохновлённый первым успехом, пообещал молодой отец и действительно занялся изготовлением стульев, но тут его настиг блин комом, хоть и не первый, а второй. Стул оказался с виду столь же приятным, как и колыбель-кроватка, но уже на третий день стал расшатываться и скрипеть. Упорно изучив ошибки, Драчёв его подредактировал, и следующие подседалищные изделия отличались не только красотой, но и прочностью.

– Отныне и до веку – никакой покупной мебели! – гордо провозгласил мастер на все руки.

Хоть молодожёны Драчёвы и спорили часто, даже ссорились, хоть Павла и раздражала природная небрежность Марии, а Марию – его чрезмерная педантичность, но оба сразу решили, что их брак – раз и навсегда. И это в ту шальную эпоху, когда ещё повсюду слышались дурные призывы не превращать совместное проживание в унылое и однообразное рабство, когда распространилось мнение, что супружеская верность это вообще пережиток прошлого. Да что говорить, сразу после революции все эти теории стакана воды сильно распространились в молодом советском обществе, и некоторые из новосибирских знакомых их поддерживали. Например, соседи по квартире, он со смешной фамилией Мущинин, она – Громова. Он Илья, она – Искра. Оба спортивные, подтянутые, всегда бодрые, не пьющие, не курящие, и вообще пропагандисты здорового образа жизни. Примерно одного возраста с Драчёвыми, они уже отметили пятый год вместе, но детей до сих пор не завели.

– Нельзя, товарищ женщина, забиться в семейную берлогу и не вылезать из неё, – в очередной раз Искра стала поучать Марию. – Мы не для того революцию совершили. Человек свободен. Сво-бо-ден. Вот я носила с детства гнусное поповское имя Вера. Зачем оно мне? Я свободно взяла да и поменяла его на Искру. Илюха тоже хотел, но мы решили, всё-таки наш великий вождь был Ильич. И вам ничего не стоит поменять своё богородичное имя. Хотите подберём? Например, сейчас самое ходовое Нинель – Ленин наоборот. Вилена, Октябрина, Мэла.

– Мэла это что?

– Маркс, Энгельс, Ленин.

– Не хочется, – пожала плечами Мария Павловна. – Человек ведь свободен в выборе, мы же для этого революцию делали. Да и не хочу я быть Лениным наоборот.

– Ну, не хотите, как хотите, – презрительно вскинула бровь Искра Громова. – Я, к примеру, считаю, что и фамилию мужа брать – мрачное наследие прошлого. Эва дела, я была бы Искра Мущинина! Омерзительно. А так я Искра Громова. Каково!

– Красиво, ничего не скажешь.

– А ваша как девичья?

– Буранова.

– И вы поменяли на Драчёву?! Умалишённая?

– Да, я считаю, жена должна быть в одной фамилии с мужем.

– А если это не последний вариант?

– Я считаю, что у нас первый вариант и последний. Это плохо?

– Это банально, товарищ женщина. Мне многие мужчины нравятся, и если с кем-то у меня состыкуется, я состыкуюсь. Легко и непринуждённо. А если очень понравится, уйду от своего. А встречу потом другого – та же история. Жить надо здесь и сейчас. Я где-то читала, американцы говорят: «Оставь завтра для завтра».

– Но ведь мы, например, мебель покупаем или делаем своими руками, как мой Павел, не только для сегодня, но и для завтра и на многие годы, – возразила Мария.

– Для вас что муж, что мебель – одно и то же?

– Нет. Мебель надолго, а муж навсегда. Разве сейчас уже нельзя так?

– Можно, никто не запрещает. Но, товарищ женщина, это скучно-о-о!

– А нам весело. И детей мы заводим не на сегодня, а навсегда.

– О, нет! Только не детей! Вот уж от какого предрассудка мы с моим Мущининым точно избавлены.

– А кто же дальше будет коммунизм строить? После нас.

– Вот ваши пусть и строят.

– Контрреволюционная, между прочим, теория! – строго, но с усмешкой осадила собеседницу Мария. Та растерялась, испугалась даже, забегала глазками. Наконец, взяла себя в руки:

– Ну, может быть, детей мы когда-нибудь захотим. Но только чтобы они дальше коммунизм строили. Но вы подумайте, как бы звучали ваши имя и фамилия, если бы вы остались Бурановой, а имя поменяли на, допустим, Звезда. Звезда Буранова! А?

– Хорошо, я подумаю, – чтобы только отвязаться, произнесла Мария.

– Так-так, стало быть, я зародила в вас огонь правды, – восторжествовала соседка. – И про стакан воды подумайте.

– А что стакан?

– А то. Допустим, вам страшно захотелось пить, вам подносят стакан воды, а вы кричите: «Нет! Принесите мне в моём стакане! Я только из своего пью». Разве это не глупо? А за вашим стаканом надо домой идти, когда вы на работе находитесь. Нет ведь, вы ведь выпьете из того, который поднесли. Вот так же и в сексуальных отношениях.

– А если я вдруг захотела с вашим Мущининым…

– Да на здоровье! При его ответном желании, естественно.

– Я, конечно, слышала подобные разговоры…

– Вот вы говорите: «контрреволюция», а сами ведёте себя радикально контрреволюционно, – пошла в контрнаступление Искра Громова. – Ленин написал: «Долой все сексуальные запреты!» Вы против Ленина?

– Нет, я за Ленина, – стойко держала крепость Мария. – Но он, насколько мне известно, до самой смерти оставался верен Надежде Константиновне. Не разводился с ней.

– А фамилия её какая? Ульянова-Ленина? Дудки! Она так и осталась Крупской. И сейчас остаётся.

Мария Павловна вдруг вспомнила о Мущинине и содрогнулась. Уж с кем-кем, только не с ним. Да и вообще ни с кем!

– Простите, Искра… Можете быть уверенной, что с вашим мужем у меня никогда… Да и вообще ни с кем.

– И очень глупо, товарищ женщина. Не для этого мы революцию совершали. Смелее сбросьте с себя оковы сексуального рабства!

– А не станут ли люди рабами сексуальной свободы? – вдруг осенило Марию.

– Ну, это вы загнули! – рассмеялась соседка. – Рабы свободы. Нечто несуразное произнесли.

– А дети? Как же дети? – ужаснулась стойкая защитница ценностей брака. – Как они посмотрят, что сегодня у них один отец, завтра другой, сейчас одна мать, а завтра другая? И так до бесконечности.

– Вот потому я и говорю, что дети – вопрос спорный. Не успели вы одного родить, уже второго в животе носите. Сколько месяцев?

– Шестой пошёл.

– Ужас какой! Я бы ни за что… Ну или потом, не сейчас.

Когда Мария пересказывала разговоры с Искрой мужу, Павел насупливался, сердился:

– Дурость. Не веди с ней подобных бесед.

– А она говорит, что этот стакан воды неотъемлемо вписывается в идею мировой революции.

– Прямо уж неотъемлемо! Я лично считаю по-другому.

– Сформулируй.

– Стакан воды… Стакан воды… А вода-то в нём грязная! Можно заразиться, а то и вовсе сдохнуть от какой-нибудь дряни.

– Это ты точно сказал! Какой ты у меня умный!

– Они все просто не любят друг друга, вот и суют друг другу грязные засаленные стаканы, в которых вместо чистой воды – нечистоты.

– Прекрасно! Я прямо так в следующий раз ей и скажу.

– Да не надо вообще с ней разговаривать. Кто они вообще такие? Во всей нашей революции один свой стакан увидели и больше ничего. Маркс сказал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Не сказал: «Стаканы всех стран, соединяйтесь!»

Мария от души рассмеялась. Потом задумалась:

– Я когда с ней разговариваю, меня начинает тошнить.

– Вот видишь, это даже и вредно. Пусть что хотят, то и делают, чепешкаются направо-налево. Думаю, со временем умные люди очистят коммунистическую идею от шелухи.

– Чепешкаются! – снова засмеялась жена. – Вот именно, что мы любим друг друга, а такие, как этот Мущинин и эта Громова, только чепешкаются. Причём и направо, и налево, и вкривь, и вкось.

– Это такие, как они, физкультурники голыми по Красной площади Москвы прошли в двадцать втором. И по Харькову, кажется. Общество «Долой стыд!». Меня это выводит из равновесия. Наша революция должна быть смелой и дерзкой, но не бесстыдной. Стыд и совесть – только это отличает человека от животного.

– Собака тоже бывает стыдливой. Понимает, что нагрешила.

– Собака просто боится наказания. А человек боится перестать быть человеком. «Долой стыд!» означает не только обнажать то, что мы на людях прячем под одеждой. Это означает: воруй, бери взятки, подличай, клевещи и так далее. Я бы бросил лозунг: «Долой бесстыдство!» В дореволюционной России бесстыдно наживались на народе, брали взятки, воровали, развратничали, жили в огромных дворцах и обжирались, когда подавляющее большинство ютилось в комнатушках и вело полуголодное существование. И мы совершили революцию, чтобы отменить отсутствие стыда. У нас, к примеру, иной раз интенданты воруют, берут взятки, и что же? Схватишь такого за руку, а он тебе: «Долой стыд!» Нет уж, всё это бесстыдство следует выжигать калёным железом, только тогда мы построим коммунистическое общество. В том числе и бесстыдство сексуальное. До чего додумались, мужеловство разрешили!

– Мужеложство.

– Да хоть как назови, оно остаётся мерзостью.

– Кстати, эта Искра тоже рассуждает…

– Ой, даже не говори мне о ней! У нас соседи – свиньи.

– Но такие физкультурники, прямо. И идеологически подкованы. Маркса читают. А мы Маркса не читаем.

– Они даже и не муж и жена. Не расписаны нисколько. Пусть считают нас замшелыми и старорежимными, но я так решительно не считаю. Святость супружества мировой революцией не отменяется. Эти основы жизни нельзя расшатывать. Иначе случится общечеловеческая катастрофа.

– Мы с тобой тоже физкультурники, любим спорт, – заметила Мария. – Но вид спорта, который они нам предлагают, я отвергаю.

– Пусть кто угодно считает это скучным и банальным, но я хочу прожить с тобой всю жизнь, чтобы мы хранили святую верность друг другу, рожали детей. Верность жене, верность семье, верность своему делу, верность своей стране и народу – всё это единая система.

Эх, девочки мои, девочки, горячо любимые! Где вы сейчас? Как вам без папочки? Скучаете?

С собой в Архангельское Павел Иванович взял ту фотографию, где дочки в матросках, а Мария Павловна во всей своей сибирской красоте величественно прижимает их к себе, гордо откинув слегка назад голову, приоткрыв рот, будто намереваясь что-то произнести очень важное, типа: «Я – это моя семья, муж и дети». А девочки такие сердитые, насупленные. Ну ещё бы, им только что строго приказали:

– Перестаньте! Ната! Геля! Ну сколько можно баловаться!

– Хотите в вечность с высунутыми языками?

И баловство сменилось суровостью. Кареглазая и темноволосая, больше похожая на мать, Геля даже прижалась в полуиспуге к матери, а светлоглазая и русая, больше похожая на отца, Ната смотрит дерзко и упрямо. И это смешно, потому что минуту назад они друг другу языки показывали и болтали всякую чушь несусветную.

Надя сама себя переделала в Нату. Когда её спрашивали: «Как тебя зовут?», она отвечала: «Ната». Так и повелось.

А Гелечкины оттопыренные ушки настолько умиляли отца, что он говорил:

– Если кто скажет, что они не миленькие, тому я самому уши оторву!

В феврале Ново-Николаевск окончательно утвердился как Новосибирск, и Мария Павловна смеялась:

– Отныне у нашей соседки козырь в пользу смены имён.

А отца теперь уже двоих детей повысили в должности до помощника начальника снабжения Сибирского военного округа.

В марте жизнь новосибирцев в полном смысле слова засветилась – дала, наконец, свет первая теплоэлектроцентраль. Пришло электричество и в квартиру Драчёвых на Красном проспекте, загорелись стеклянные грушевидные колбочки, почему-то называемые лампочками Ильича.

Ими же освещался небольшой зал заседаний клуба охотников на Ильинской улице, когда там открылся первый съезд писателей Сибири, и заядлый книгочей Павел Драчёв конечно же не мог такое событие пропустить, потому что мечтал когда-нибудь тоже стать писателем, чтобы показать, какой он увидел своими глазами великую эпоху в истории России.

Возглавлял это действо главный редактор журнала «Сибирские огни» Владимир Зазубрин. Павел Иванович знал, что когда он, будучи красноармейцем, сражался с колчаковцами, этот Зазубрин служил в армии Колчака, но уже летом 1919-го перешёл на сторону красных. Однако в походе на Омск, Томск, Ново-Николаевск, Красноярск и Иркутск Зазубрин не участвовал, поскольку болел тифом и лежал в Канске в доме своей будущей жены.

Драчёв читал его роман «Два мира», о котором хорошо отзывались и Горький, и даже Ленин, но в этой книге его коробило излишне натуралистическое описание жестокостей Гражданской войны, ему даже показалось, что Зазубрин лично участвовал в этих зверствах и теперь смакует их, чтобы заново насладиться.

Теперь он смотрел на главного сибирского писателя и видел в нём умного красивого человека с чёрной бородой и усами, с добрыми глазами, и стыдился того, что мог о нём такое думать.

Когда летом в бывшем здании купца Алиева на улице Горького открылся первый детский кинотеатр, Мария пошутила:

– Ну вот, глянули, что у нас родились деточки, и решили для них это устроить.

– Но нет, – возразил Павел. – Мы своих детей будем воспитывать не на этом мельтешении по экрану, а на книгах и спектаклях. Так что, они зря старались. Воображаю, какое кино снимет гражданин Эйзенштейн для детишек!

С рождением второй дочери Павел Иванович приосанился и стал говорить баском.

– Вот, правильно, – поучала его жена, – ты теперь большой начальник, отец семейства. А то всё сутулился, голосок неуверенный. А помнится, рассказывал, как тебя называли Повелеванычем.

– Теперь твоя очередь исправляться, мать, – строго отвечал жене муж. – Посмотри, как лежат в прихожей твои туфли.

– Некогда, ужин готовить надо.

– Нет, ты не увиливай, иди посмотри.

Туфли лежали следующим образом: одна кверху подошвой у двери, друга на боку в двух метрах от первой, словно они поругались между собой и не то что разговаривать, видеть не хотят друг дружку. Мария Павловна, войдя в дом, имела обыкновение сбрасывать с ног обувь как попало.

– Пойми, занудушка, – объясняла она, – я, когда вхожу в дом, сбрасываю с себя туфли, а вместе с ними все заботы и всю усталость прошедшего дня. Отряхнём его прах с наших ног!

И – как с гуся вода. Она беспечно курсировала на кухню, а он сам шёл, поднимал и становился миротворцем её туфель, ставя их щека к щеке на сосновый гаражик для обуви, который смастерил своими руками, чтобы хранители ног бережно хранились сами, отдыхая после рабочего дня в домашнем уюте. Он с укоризной обращался к туфлям жены, будто это они сами во всём виноваты:

– Эх вы, подневольные!

Милая Надюша, достигнув двухлетнего возраста, тоже стала участвовать в этой игре, и когда мама возвращалась домой, спешила первой позаботиться о её сброшенной обуви. Подражая отцу, тоже укоризненно кряхтела:

– Эх вы, подневольники!

Тем же летом 1926-го в Новосибирске на электрических столбах установили фанерные, выкрашенные в чёрный цвет рупоры-репродукторы, и город вошёл в общесоюзный поток радиофикации. Широковещательная станция разместилась в Доме Ленина, её связали с Сибгосоперой, и зазвучали передачи, начинавшиеся со слов диктора: «Слушайте, слушайте…» И люди бежали слушать. Гуляя по Красному проспекту, площади Ленина или по скверу Героев Революции, заранее усаживались на скамейках в ожидании трансляции, а когда начиналось, в восторге внимали скучным докладам по общественно-политическим вопросам, лекциям по гигиене и агрономии, с большим интересом вслушивались в последние новости ТАСС, телеграфного агентства СССР, как с недавних пор стало называться Российское телеграфное агентство, бывшее РОСТА.

– А мне РОСТА милее, – сожалела Мария. – Всегда казалось, что это агентство, показывающее рост нашей страны.

– Мне тоже, если честно, – соглашался Павел. – Был рост, а теперь какой-то таз, уж извините.

С осени квадратные раструбы чёрных репродукторов сделались веселее, из них зазвучали концерты в исполнении местных артистов, театральные сценки, рассказы сибирских писателей, да и не только сибирских. Сильно потряс рассказ какого-то нового писателя Шолохова «Родинка». Программа радиопередач ежедневно публиковалась в газетах, и после работы Драчёвы нередко всей семьёй отправлялись к ближайшему чёрному квадратному колоколу послушать, что там скажут сегодня, какой музыкой угостят, какой постановкой заинтересуют.

– Идём ядия сушать, – строго приказывала Ната, и они шли из дома на улицу. Гелечку везли в коляске, собственноручно изготовленной отцом из крепкой фанеры, и, что примечательно, если она капризничала, то, заслышав звуки из чёрной разинутой трубы, тотчас замирала и вместе со всеми внимала.

Новосибирску, как столице Сибири, стыдно было не преображаться, и одно за другим вырастали новые красивые здания – Сибревком, Сибгосторг, здание Госучреждений, Дворец Труда, Доходный дом, Промбанк, Хлебокомбинат, «Пролеткино», а главное – Дом Красной армии на углу Красного проспекта и улицы Гоголя.

Это здание начали строить накануне революции как Дом инвалидов войны, но не достроили. После переезда из Омска штаба Западно-Сибирского военного округа, его разместили в достройке, то есть в достроенной части. Строительство возобновили в ударных темпах и, наконец, сюда переселились другие ведомства, включая интендантское, к превеликой радости семьи Драчёвых, поскольку теперь от дома до работы им стало пять минут ходьбы. Оставив детей на попечение Прасковьи Андреевны, они весело под ручку отправлялись к месту службы.

С тёщей повезло. Бывают своенравные, вздорные, так и лезущие на рожон, лишь бы поцапаться с зятем. В пятидесяти случаев из ста они уверены, что их доченьке не пара, могла бы получше найти, а то вышла за первого попавшегося. Прасковья же Андреевна в зяте души не чаяла:

– Такой основательный, аккуратный, безупречный. Быть тебе, Павлуша, генералом, а мне – генеральной тёщей. Не смейтесь, я ежели что скажу, у меня завсегда всё сбывается. Это надо же, как тебя угораздило – и мать Марь Пална, и жена Марь Пална.

– А у меня и отец Павел Иванович, и муж Павел Иванович, – смеялась жена Марь Пална.

– Бывают ведь в жизни такие совпадения!