Великолепное место на берегу москворецкой старицы богатые люди облюбовали давно, четыреста лет назад. Кто только им не владел – и Шереметевы, и Одоевские, и Черкасские, и Голицыны, и, наконец, Юсуповы. При Голицыных огромный архитектурный ансамбль начали строить, при Юсуповых завершили. В него вошли храм Архангела Михаила, в честь которого усадьба получила своё название, Большой дворец, храм-усыпальница Юсуповых, Святые ворота, глинобитная ограда, дворец «Каприз», Чайный домик, театр Гонзаго, храм-памятник Екатерине II, Имперская колонна, Розовый фонтан и фонтан «Амур с лебедем», и огромный парк с зелёными шпалерами, аллеями и ритмично чередующимися статуями. Цветники величественно обрамляли собой гладкие плоскости и поверхности партеров, составляясь в яркую разноцветную кайму. По сторонам от Большого паркового партера расположились боскеты – небольшие рощицы с зелёными газонами, обсаженными рядами лип. Некогда в одном из таких боскетов князь Юсупов завёл вольер с павлинами, фазанами, диковинными породами кур и индеек, а в боскете возле дворца «Каприз» был устроен открытый манеж с извилистой дорожкой для выездки лошадей и с трельяжными нишами, увитыми пышными растениями. Ещё при Голицыных великолепнейшую подмосковную усадьбу стали величать вторым Версалем, а при Юсуповых сравнение прочно закрепилось.

И вот в феврале 1942 года здесь появился один печальный генерал. Отчего печальный? Да оттого, что его в прошлом году оторвали от любимой семьи, а теперь ещё и от не менее любимой работы. В восторге подойдя к красивому величественному зданию главного корпуса санатория, окружённому множеством колонн, он прочитал белую памятную доску: «Здания построены в 1934–1937 годах по проекту профессора Военно-инженерной академии им. В.В. Куйбышева Владимира Петровича Апышкова 1871–1939».

Войдя внутрь, он оказался в мире страданий. Всюду стояли койки с перебинтованными людьми, между коек расхаживали на костылях те, кто уже мог вставать, и тоже забинтованные. Кто-то стонал, кто-то звал медсестру, и Драчёву сделалось очень стыдно, что он не раненый, а всего лишь гипертоник, прибыл сюда на излечение. Но делать нечего, смирился со своим стыдом.

Поселили его в двухместном номере с узкими кроватями, но зато в каждой комнате письменные столы с зелёными лампами, по два стула, на стенах репродукции картин – конечно же портрет Сталина, художник Герасимов, самохваловская «Советская физкультура», «Эстафета» Дейнеки и всеми любимая девушка в футболке, чёрные и белые полосы, тоже Самохвалова. Всё такое радостное, заряжающее бодростью. Полюбовался, и считай, уже на треть выздоровел.

Выдали санаторную одежду – белую мягкую сорочку и пижаму тёмно-синего цвета, чтобы ничто не напоминало о прежней жизни, полной забот и волнений. Дали и коричневые кожаные тапочки. Не успел освоиться на новом месте жительства, вызвали на осмотр. Измерили давление, сделали кардиограмму, флюорографию, рентген черепа, взяли кровь из вены, доктор Чайкин, лет семидесяти, простукал и прощупал всё его тело.

– Ну что же, генерал, – сказал он, тяжко вздохнув, – налицо сильное переутомление, гипертония, но в целом организм ваш вполне пригоден к использованию. Малость починим, и – в строй. Гирудотерапию переносите?

– Это что такое?

– Пиявки.

– А надо?

– Неплохо бы пройти два-три сеанса. Разжижает кровь и понижает давление. Вы на сколько к нам поступили?

– На две недели. Просил уменьшить до пяти дней, но строго приказали.

– И правильно приказали. С гипертонией не шутят. Трудно, знаете ли, предугадать, как она поведёт себя… Пиявочки, генерал, пиявочки. Два раза на первой неделе и один раз на второй. Плаванье в бассейне ежедневно по утрам. Только осторожно, не поскользнитесь и не упадите. Прогулки не менее пяти раз в сутки. Стол для вас составлю, уж, извините, без соли и жиров. Радоновые ванны бы, но, увы, Лопухинка под немцем, будь он неладен. А вот на послезавтра записываю вас на сухую углекислую ванну. Даёт отличные результаты. Не возражаете?

– Слушаюсь! А скажите, доктор, разве санаторий не эвакуировался?

– Конечно эвакуировался, а как же? Санаторий и восемьдесят процентов экспонатов музея новый директор Починовский перетащил на Урал. А Найдышевы остались. Сказали, если придут немцы, готовы погибнуть в родном Архангельском. Найдышевы – это бывший директор Алексей Александрович, он по состоянию здоровья с позапрошлого года переведён в должность научного сотрудника, и его жена Валентина Петровна, наш бессменный экскурсовод. В январе с Урала многие вернулись, сторожа, уборщицы. Библиотекарь Евгения Васильевна Тихонова. Кстати, если вы любите книгу, у нас библиотека лучше, чем в Оксфорде. Заведующий садово-парковым хозяйством Новиков Иван Ерофеевич вернулся. Я вместе с ним. Сейчас всей медициной заведует главврач госпиталя Фридеман. Госпиталь рассчитан на сто коек, а уже под двести, легкораненых в коридорах кладут.

От врача Павел Иванович направился на осмотр местной библиотеки и нашёл её весьма удовлетворительной, познакомился с любезнейшей Евгенией Васильевной и взял томик Достоевского 1926 года издания с «Селом Степанчиковым», которое до сих пор не читал.

Когда он вернулся в свой номер, там застал другого генерала, его к нему подселили во вторую спальню. С лысиной, как у Ленина, в круглых очках и тоже грустный. Лицо знакомое. Представились друг другу:

– Драчёв Павел Иванович, генерал-майор интендантской службы. Представлен к назначению главным интендантом РККА, и потому приказали две недели подлечиться. Гипертония.

– Туполев Андрей Николаевич, полковник инженерно-технической службы.

– Ну конечно же Туполев! – воскликнул Драчёв. – Сколько раз на фотографиях в газетах! – И он ещё раз, с усиленным воодушевлением пожал руку прославленного авиаконструктора.

– Ну, с тридцать седьмого уже газеты меня не баловали, – смутился Андрей Николаевич. – С тех пор как выяснилось, что я французский шпион. Причём сам во всём сознался. А всё потому, что хорошо владею французским.

– Я тоже когда-то неплохо по-французски… Воевал за Францию против немцев в семнадцатом году.

– В экспедиционном корпусе?

– Так точно. J'ai beaucoup de choses à dire.

– Parfait!

– Хорошо ещё, что вас не в японские записали шпионы.

– В японские тоже предлагали, я им: «Валяйте!»

– Можете сказать что-нибудь и по-японски? – поинтересовался Павел Иванович.

– Янесука накомоде, – тотчас выложил свои познания Туполев.

– Пожалуй, звучит вполне по-японски, – засмеялся интендант.

– Хорошо, что меня не в Америке объявили японским шпионом. Читали в газетах, что там вытворяют с японцами?

– Не успел.

– Там в Калифорнии проживает сто двадцать тысяч япошек. Вполне законопослушные граждане США. Но после атаки на Перл-Харбор все они арестованы и отправлены в концлагеря. Имущество конфисковано. А сами концлагеря расположены в пустынных местах штата Вайоминг, где вблизи на много миль в округе нет никаких населённых пунктов.

– Да уж, у нас с японскими шпионами поступают куда гуманнее.

– Ну, вообще-то, в японские меня так и не записали. Решили, что достаточно французского. Гипертония, говорите?

– Гипертония. В ноябре перенёс криз. Сейчас вроде погнали немца, вот меня и забросили сюда на две недели. А вас?

– В молодости перенёс чахотку, дало осложнение на сердце. Немца, конечно, гонят, но у меня в Омске работы непочатый край, а тут одышка, задыхаюсь, шейные вены опухли, и меня тоже сюда. Вам сколько лет?

– Сорок пять исполнилось. А вам?

– В ноябре пятьдесят четыре будет. Коньяку за знакомство не желаете? У меня припасено.

– Не пью, – вздохнул интендант.

– Что так? – удивился авиаконструктор.

– Несовместимость с алкоголем. Мгновенно пьянею и теряю самоконтроль. Громко пою, а потом валюсь с ног и мгновенно засыпаю.

– А я бы выпил тайком от эскулапов, да один не употребляю.

Так они подружились на трезвую. Туполев оказался говорливым, время от времени пересыпал свою речь матерными словечками, но всякий раз как-то удачно и ловко у него это получалось, не то что у некоторых, у кого обычные слова не могут обойтись без бранных, и на каждую пару чистых приходится пара нечистых. Но позволял он себе материться только в присутствие мужчин, при женщинах – ни-ни.

В столовой они конечно же сели за один столик, на обед обоим подали одно и то же – салат из мочёной капусты с морковкой, грибной жидкий супчик и паровые малюсенькие куриные котлетки. Всё без соли, и на столе ни солонок, ни перечниц.

– В Москве совсем плохо с питанием, – вздохнул Андрей Николаевич. – В Омске гораздо лучше.

– Конечно, там и рыба, и охотничья дичь всякая, – сказал Павел Иванович. – Я ведь много времени работал в Омске, жену там свою встретил, и расписывались мы в доме Колчака.

– Да что вы! Премного любопытно. А меня, как освободили в июле прошлого года, так почти сразу в начале августа вместе с семьей захерачили в этот ваш Омск. А вместе с нами и весь личный состав нашего ЦКБ в количестве восьмидесяти человек.

Тут над их столиком нависла новая фигура:

– Товарищи, разрешите разместиться в вашей тёплой компании.

– Батюшки! – всплеснул руками Туполев. – Фалалеев! И вы тут! Вот к нам второго генерал-майора в компанию принесло.

– Фёдор Яковлевич! – воскликнул, вставая, Драчёв. – Вас-то за что?

– Кардиограмма хреновая, – пожимая руки своим хорошим знакомым, ответил командующий ВВС Юго-Западного направления. Драчёв сдружился с ним во время прошлогоднего летнего отступления, а Туполев по роду деятельности постоянно находился в общении.

– Да уж, всем подкосил здоровьишко этот… сорок первый, – выматерился Андрей Николаевич. – Я из Омска в командировку прибыл, на дружеском приёме у Берии сознание потерял… Эта сука…

– Товарищи… – постучал вилкой по тарелке Павел Иванович. – Помните хорошее правило: «Когда я ем, я…»

– Помним, помним, – хмыкнул Туполев.

– Нам ведь предписаны прогулки, так что…

А уж на прогулках словоохотливый гениальный конструктор позволил себе поделиться с генерал-майорами своей историей. Видно, не особо было кому пооткровенничать, а тут можно расслабиться.

– Конечно, я зря Берию сукой назвал, – первым делом покаялся Андрей Николаевич. – Он в сравнении с Ежовым просто лапочка. Но за его теорию отделения от жён я бы ему башку отхерачил.

– А что за теория? – спросил Павел Иванович.

– Сия идея, шерз ами, – стал пояснять Туполев, – содержит в себе постулат, что заключённый в шарашке будет лучше работать, если у него нет доступа к любимому женскому телу. Обуреваемый мужскими желаниями учёный станет всю свою сексуальную энергию направлять в дело. Довольно изуверское отношение. – И авиаконструктор снова крепко выругался.

– За что же вас арестовали, если не секрет? – поинтересовался интендант и оглянулся по сторонам. – Мне можете доверять.

– Ему можно доверять, – подтвердил Фалалеев.

– Всё началось с того, как покончил с собой нарком тяжёлой промышленности, – охотно стал рассказывать Андрей Николаевич. – Или его покончили. Ведь пошёл разгар ежовщины. И этот гнойный пидор решил выкорчевать всех, кто был связан с бедным Орджоникидзе. А ведь мы с Серго были вась-вась. Великолепный мужик! Как раз к тридцать седьмому году мы выпустили тридцать-семёрку…

– АНТ–37, – пояснил Фёдор Яковлевич, – он же ДБ–2, дальний бомбардировщик.

– Кстати, и первый беспересадочный полёт Москва – Омск – Москва. Летом я должен был экспонировать его в Париже, размечтался вновь повидать прекрасный город. Хлоп! – мне запрещают поездку туда. А в октябре, дальше-больше, меня, главного инженера советской авиационной промышленности, арестовали. И – в Бутырку. – Он усмехнулся: – Пища нам санаторская не нравится! Поели бы вы, господа генералы, того, чем меня в Бутырочке угощали. В первые три дня вообще невозможно есть, потом ешь по чуть-чуть с отвращением, да и то – рвотные позывы. Потом всё равно невозможно привыкнуть. Жрёшь только для того, чтобы сбить муки голода. И на такой диете, братцы, я просидел десять месяцев.

– Но за что? Какие обвинения? – удивился Павел Иванович. В годы террора расстреляли многих, с кем ему довелось работать, и он не понимал, как это все они могли оказаться предателями, заговорщиками, шпионами.

– А я, мои дорогие, оказывается, организовал русско-фашистскую партию и лично ею руководил. Я и мои однопартийцы ставили задачей гнусное вредительство в авиационной промышленности.

– Да зачем же вы так? – иронично спросил Фалалеев.

– Сам не знаю, – зло засмеялся Туполев. – То ли спьяну, то ли сдуру, то ли бес попутал. Потом под угрозой ареста родных я ещё сознался в том, что давно уже являюсь французским шпионом, чуть ли не со времён Крымской войны, а может даже и с похода Наполеона. Я уже понимал, что мне крышка, со дня на день расстреляют, соглашался на все обвинения: и что японский, и что поставлял в Румынию авиационное оборудование, и много в чём ещё сознался. Каждое утро просыпался и спрашивал себя: «В чём дело, Андрюшка? Почему ты до сих пор не расстрелян?»

– Били? – спросил Драчёв.

– Вообще ни разу, – ответил Туполев. – Пытка сном нисколько не лучше. Или посадят на такой специальный стул с коротким сиденьем, на копчике мостишься, а через десять минут вся жопа болит. Или когда держат на стойке. Я грузный, мне тяжелее худых это выдерживать.

– А что значит «держат на стойке»?

– Ставят на колени и руки вверх, стоишь так полчаса, всё затекает, а тебе талдычат: «Пиши, мразь, кому продал чертежи? Сколько тебе заплатили? Отвечай, падла, всё равно не отвертишься, дружки твои давно тебя сдали с потрохами – Мясищев, Петляков, Сухой, Архангельский, все дали на тебя показания». А ты стоишь и думаешь: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят». Я жене и детям не рассказываю про это. Во-первых, незачем им лишний раз переживать, и так настрадались, а во-вторых, невозможно без мата рассказывать, а при них я никогда не матерюсь.

– Понятно… – грустно вздохнул Павел Иванович. – Меня Бог миловал. Когда в тридцать девятом в Монголии Жуков возвёл на меня напраслину, я тоже ждал, что арестуют, но меня всего лишь перевели в академию военного хозяйства на должность старшего преподавателя кафедры.

– В тридцать девятом, – усмехнулся Фёдор Яковлевич. – Это уже при Берии, а при Ежове точно бы расстреляли.

– Но что самое удивительное, – продолжил Андрей Николаевич, – пока я находился в Бутырке, ни разу не болел!

– Странно, – произнёс задумчиво Фалалеев. – Хотя…

– И вот в один прекрасный день за мной приходят: «С вещами!» – продолжил великий авиаконструктор. – Сдуру даже мелькнула мысль, вещи, что ли, тоже будут расстреливать? Но нет, сажают в автобус, гляжу, всё мои ребята: мой зам Борька Саукке, Сашка Бонин – спец по гидравлике, евретосики мои: Жора Френкель, Сёмка Вигдорчик, Арон Рогов, Изаксон, Кербер, другие… Александр Иванович Некрасов, гений гидродинамики, был очень плох, зелёный, как покойник. Жорка говорит: «Радуйтесь. Если с вещами, то не расстреливают». Ехали долго, хмуро поглядывая друг на друга. У всех – кожа да кости. По дороге, ещё в Москве, остановились, вдруг задняя дверь автобуса распахнулась, а там озорная морда, мальчишка лет пятнадцати: «А я знаю, кто вы! Жулики!» Охранник, сидевший у двери, отогнал. Мы потом так друг друга и стали называть жуликами. Короче, привозят нас, в конце концов, в загородный санаторий.

– Санаторий?

– Представьте себе. Только не такой, как здесь. «Путёвку в жизнь» видели?

– Видели.

– Это там снимали. Трудовая коммуна в Болшеве, созданная ещё по инициативе Дзержинского. Это по Ярославке. Ей руководил чекист Погребинский, близкий друг Ягоды, он построил множество зданий, получился такой солидный лагерь, вполне пригодный для обитания. Но Ежов и до него добрался, коммуну разогнал, а Погребинский застрелился, не дождавшись ареста. Вот сюда-то нас и привезли. И здесь создали конструкторское бюро за колючей проволокой.

– Это когда произошло? – спросил Драчёв.

– Август тридцать восьмого, – ответил авиаконструктор.

– Всё правильно, – сказал интендант. – Как раз Берия стал первым замом у Ежова и всю власть стал к себе пригребать. Так что, вам его благодарить надо, а не сукой называть. Ежов бы вас к стенке поставил, а Лаврентий Павлович спас.

– Ну, в общем, вы правы, – виновато вздохнул Туполев. – Привезли нас, расселили, выдали одежду по единому образцу, а главное – впервые после Бутырки накормили хорошим обедом. Таким, что казалось, парижские рестораны – ни в какое сравнение! Паштет из печёнки, борщ, жареная курица с макаронами. Наверное, это был самый вкусный день в моей жизни. После бутырских помоев.

– Ещё бы!

– Так я стал работать в учреждении, которое зэки в своём обиходе именуют шарагой. Или шарашкой. Когда нас туда привезли, там уже работали мои дорогие сотрудники: Володя Петляков – начальник бригады разработки летающей крепости ТБ–7, Вовка Мясищев – гений крыла, Саша Надашкевич – мой зам по вооружениям, немец Курт Минкнер – спец по двигателям, итальянец Роберто Бартини, который «обратную чайку» изобрёл.

– Это такая особая конфигурация крыла, – пояснил Драчёву Фалалеев и смешно попытался изобразить излом крыла самолёта руками.

– Мы все оставались заключёнными, но при этом ощущение, что мы выбрались из-под земли на небо, в первые недели буквально окрыляло. Кормёжка нормальная, лагерь окружён глухим забором, поверху – колючая проволока, но располагается в чудесном сосновом бору, и воздух упоительный, гулять можно. Отношение уважительное, никаких тебе допросов, окриков. Бараки тёплые, просторные, чистые, можно сказать, уютные. Один барак спальный, в другом столовая, третий, самый большой, для работы, оборудован столами и кульманами, всем необходимым инвентарём. Если чего не хватает, напишешь заявку, вмиг доставят. Созданное в Болшево ЦКБ быстро сработалось. Кого там только не было! Авиаконструкторы, корабелы, танкисты, химики, артиллеристы… Все в тюрьмах изголодались по работе не меньше, чем по еде. Работоспособность зашкаливает. Некрасов, которого в шарашку привезли почти мёртвого, постепенно оклемался. Да и все довольно быстро обрели здоровый вид. Жратва, воздух, работа… Вот только нет рядом жён и детей. На моё пятидесятилетие явился Берия, поздравил, привёз моих любимых яблок апорт. Я ему: «Всё хорошо, товарищ нарком, но почему к нам родных нельзя пускать? Хотя бы раз в месяц». А он, сука… Вот почему я его всё-таки сукой называю… «Баб захотелось? Хер вам, а не баб, троцкисты сраные!» А из нас всех троцкисты, как из жопы балалайка.

– Вообще-то, это фрейдистская теория, – заметил Павел Иванович, едва удержавшись от смеха, представив себе такую разновидность любимого русского народного инструмента.

– Фрейдистская? – спросил Фёдор Яковлевич.

– Ну да. Зигмунд Фрейд, австрийский психоаналитик, доказывал, что в отсутствие женщины мужчина более способен к творчеству. Возникает сублимация – преобразование полового стремления в общественно-полезные достижения. У нас её стал вводить не Берия, а гораздо раньше Вацлав Менжинский, начитавшись Фрейда, уже с начала двадцатых годов предлагал Феликсу Дзержинскому устроить такие шарашки – учреждения, в которых заключённых содержали бы в таких же условиях, как нам рассказывает Андрей Николаевич. Лишённые возможности удовлетворять сексуальные инстинкты, они под влиянием сублимации приносили бы больше пользы обществу.

– Это изуверство какое-то, – возмутился Фалалеев.

– Полностью с вами согласен! – воскликнул Туполев. – Пусть тогда и руководителей страны держат в шарашках, и пусть они сублимируются на пользу обществу.

– Хорошо, что нас никто здесь не слышит, – улыбнулся Драчёв, оглядываясь по сторонам. Они стояли совершенно одни на берегу реки Москвы возле лодочной станции. – Согласен, методика ужасная. Я с начала войны не виделся с женой и дочками, они сейчас в эвакуации в Новосибирске. Тоска гложет. И хоть убейте, я не вижу, чтобы я работал лучше в разлуке с моими любимыми, чем когда они находились у меня под крылышком.

– Ишь ты, «под крылышком», – засмеялся Туполев. – Гляньте, товарищ генерал-майор авиации, наш интендант тоже использует авиационные термины.

– Он вообще поэтическая натура, – сказал Фалалеев. – Мы с ним с начала войны хорошо знакомы, вместе хлебали горькие щи отступления. Я всегда поражался необыкновенной начитанности Павла Ивановича.

– Мы когда познакомились, у него под мышкой был Достоевский, – улыбнулся Андрей Николаевич.

– Кстати, здесь великолепная библиотека, я после осмотра у врача туда заглянул. Рекомендую, – сказал Драчёв.

Они двинулись вдоль заснеженного берега Москвы-реки, и Фёдор Яковлевич спросил Туполева:

– И как долго вы пробыли в подмосковном санатории «Шарашка»?

– Увы, недолго, – вздохнул Андрей Николаевич. – В апреле тридцать девятого нас перевели в отсос.

– Куда-куда?! – удивился интендант.

– В КОСОС, – пояснил авиаконструктор. – Конструкторский отдел сектора опытного самолётостроения. Нашёлся же дурак, придумавший название с такой аббревиатурой. Имя его не буду называть. Полный осёл. Естественно, все мы, жулики, между собой говорили: «отсос». Там, конечно, уже не барак, а огромнейшее здание в стиле конструктивизма на улице Радио, это в бывшей Немецкой слободе. Точнее, целый комплекс зданий, принадлежащий ЦАГИ…

– Центральный авиагидродинамический институт, – пояснил Фалалеев Драчёву, на что тот даже обиделся:

– Что я, по-вашему, тоже осёл? Не знаю, что значит ЦАГИ?

– Простите.

– Так вот, – продолжил Туполев. – Там нас поселили уже в отдельных комнатах-люкс с балконами и прислугой, огромные кровати, старинные столы… Поверили? Херушки! Спальня на тридцать человек в бывшем Дубовом зале, предназначенном для проведения конференций и совещаний. Балкон и впрямь есть, но выходить на него нельзя, решётка. А вдруг кто-нибудь из жуликов выйдет и сиганёт вниз. Или, того хуже, начнёт языком глухонемых передавать на улицу секретные сведенья. Мы все там собрались шпионы. Кто французский, кто японский, кто татаро-монгольский.

– Но-но! – шутливо обиделся Драчёв. – Татаро-монгольский это я. В Монголии три года служил начальником по матобеспечению.

– Условия для работы стали ещё лучше, чем в Болшево, – продолжил Туполев. – Но, господа генералы, где дивная сосновая роща? Где целебный воздух? Где пение птиц и мельтешение белок? Вместо всего этого отныне нам приходилось довольствоваться вечерними променадами по так называемому обезьяннику – прогулочному дворику, устроенному на крыше здания. Любоваться видами вечерней Москвы. Эх… Но зато какое стало питание, братцы мои! Мясо всех сортов, рыба, птица, фрукты, овощи, даже десерты! Если в Болшево мы перестали быть доходягами, то в отсосе вообще отожрались.

– Хорошо хоть это, – заметил Фалалеев.

– Хорошо, конечно, – кивнул Андрей Николаевич. – Но, как и в Болшево, никаких контактов с семьями, только письма, записки. Даже издалека не увидишься с родным человечком. Вот и наступала эта самая сублимация, будь она проклята. Работали, как звери, всего себя вкладывали в работу. Из лагерей к нам в пополнение перевели Серёжку Королёва, специалиста по ракетам, авиаконструктора Чижевского по центроплану, молодых – Осю Немана по фюзеляжу и Серёгу Егера по компоновке. Короче, состав сложился мощный. Разрабатывали высокоскоростной дневной бомбардировщик. Берия часто к нам наведывался, говорил: «Самолёт в небе, вы – на свободе». В целом изделие было готово уже в сороковом. В сорок первом лётчик-испытатель Нюхтиков совершил первый полёт. Летом – госиспытания. Но ГКО до сих пор тянет с постановлением о серийном производстве. – И пылкий Андрей Николаевич на сей раз выругался очень длинно и замысловато, от всей души желая, чтобы над виновниками проволочки совершались разнообразные насильственные действия сексуального характера.

– Ловко у вас получается заворачивать такие конструкции, – оценил Фалалеев.

– Что есть, то есть, – с гордостью ответил Туполев. – В Болшево у нас был один зэк, держали его для подсобных работ. Он тоже такими конструкциями владел. Вызвал меня на поединок, но выслушав мою многоходовку, сказал: «Даже не стану утруждаться. Сразу сдаюсь».

Генерал-интендант и генерал авиации от души рассмеялись.

– Послушайте, жулики, а не пойти ли нам малость расслабиться? – предложил чемпион по матерщине.

– Э, нет, – возразил Драчёв. – Это вы там на шарашке жулики, а мы здесь… Поскольку живём отныне в Архангельском, то мы… Архангелы.

– Аминь! – вознёс палец в небеса Фалалеев.

– А насчёт расслабления, братцы, простите, – сказал Павел Иванович. – Не пью, не курю, матерюсь редко. Самому противно, до чего же я правильный человек.

– И жене не изменяешь? – с подковыркой спросил генерал авиации.

– Не изменяю, – вздохнул Драчёв. – Уж извините.

– Я тоже не курю, – признался Туполев. – Вообще активно не приемлю курёж. Увы, представьте себе, жена моя – её тоже арестовывали – в тюряге пристрастилась, и теперь курит, как комиссарша, а я ненавижу даже издалека запах. Так она, бедная, уходит, чтобы покурить, как можно дальше от меня.

– А я, братцы архангелы, и выпить не дурак, и курю, и всё остальное прочее, – заржал Фалалеев.

– И когда же вас освободили, Андрей Николаевич? – поинтересовался Павел Иванович.

– Освободили… – горько усмехнулся Туполев. – Арестовали меня в октябре тридцать седьмого. В апреле тридцать восьмого исключили из Академии наук общим собранием. В Бутырке промурыжили до августа того же года, перевели в Болшево. Из Болшева в отсос – в апреле тридцать девятого. А в мае сорокового – я не шучу! – в суде состоялось заочное вынесение приговора мне и моим многочисленным соратникам. По десять лет заключения и затем ещё по пять лет поражения в правах! Можете себе представить подобное иезуитство?

– Да уж, – ответил Фалалеев и тоже едко выругался.

– Руки опускались, – продолжил великий авиаконструктор. – Я и мои люди – горячие патриоты не только России, но и СССР. Ни у кого и в мыслях не мелькало изменить делу и Родине. И нас, приносящих огромную пользу народу, запирают на замок и гнобят. А всякая сволочь, совершенно бесполезная, разгуливает на свободе, отдыхает на дачках, получает хорошие окладики, купается в Чёрном море и даже ездит за границу. Где твоя справедливость, Боже наш, Господи?!

Тут Фёдор Яковлевич приобнял Андрея Николаевича, и Павел Иванович тоже подошёл и приобнял великого человека, столь несправедливо пострадавшего.

– Разумеется, я не вас имел в виду, когда говорил, что всякая сволочь разгуливает на свободе. Вы не виноваты, что вас так не свернули в бараний рог, как нас.

– Мы понимаем, – сказал Драчёв.

Туполев достал платок, вытер набежавшие слёзы и продолжил:

– А когда война началась, тут мы все оказались не такие уж и троцкисты и не враги народа, не вредители. Наш бомбардировщик прошёл госпроверку, его оценили, и двадцать первого июля меня освободили. И я стал работать ни лучше, ни хуже прежнего, только уже не в качестве подневольного раба.