В апреле 2015 года в парижскую квартиру Лонгина-Логинова позвонили. Нарочный, молоденький молдаванин, принес большой конверт и попросил расписаться. Он уже стоял у двери, а не внизу, перед почтовым ящиком. Володя не любил, когда возле его жилища объявляются незнакомые люди. Прошлое никогда не исчезает насовсем. В его прошлом остался не один скелет в гробу.
– Откуда письмо? – спросил он у курьера по-французски.
– Не знаю. Там должно быть указано, – по-русски ответил тот. Логинов вгляделся в каракули, оставленные на бланке нерадивым французским служащим, но тщетно. Да и зрение с возрастом все-таки стало подводить, для мелкого почерка требовались очки. С сомнением, двумя пальцами, Логинов отнес увесистый конверт в кабинет и осторожно отрезал край.
Сев читать, Логинов провел в кабинете несколько часов. Пришлось вооружиться словарем. Чтение его увлекло и вовлекло в то свое прошлое, которое ему не было известно. В красной папке оказался отрывок из литературного текста на английском языке. Он, судя по всему, принадлежал руке некоего Родни. В синей – тоже на английском, бумаги были собраны мягкой скрепкой в брошюрку. Авторства указано не было, зато имелся заголовок «Неопубликованное эссе о природе жизни»… Заголовок был отпечатан таким же мелким шрифтом, как и остальной текст, из чего Логинов сделал вывод, что автор – не шизофреник и не страдает манией величия. Володя сперва взялся за красную папку. Интернет сообщил о Родни, что это ветеран американских коммандос, воевал в разных странах, а потом занялся литературным творчеством, написал мемуары, стал сценаристом. Уважаемый человек, входит в правление ассоциации ветеранов американской армии. Быстро расправившись с Родни, Логинов взялся за синюю папку. Сына, который заглянул к отцу в кабинет с просьбой проверить домашнее задание, он попросил его не отвлекать и был с ним излишне резок, за что потом извинился. «Очень важная почта, сын. Никак не мог оставить чтение». «От кого, папа? От того, кто знал маму?» – участливо спросил Мирвайс. Он никогда не таил, не держал обид на отца. Как можно? «Почти от того», – был ответ Логинова. Сын ничего больше не спросил. Он подошел и поцеловал руку Логинова. Тот погладил его по чернявой макушке, по жестким густым волосам. На самой последней странице текста в синей папке был указан электронный адрес безо всяких признаков личности его владельца. Но Логинов знал наверное – это тот, кто его вывез во Францию, кто спас его с сыном в память о собственной мистической связи с полковником Мироновым. Это – Керим, по прозвищу Курой, Черный. Это афганский полковник. Или уже генерал?
Радость охватила в тот день Володю Логинова, живущего под псевдонимом Лонгина. И тревога. Радость – от вести, что друг жив и есть. Тревога – от вопроса, зачем прошлому сейчас стучаться в его дверь? Логинов попрощался с тем славным прошлым, у него сын, а вокруг – какая-то жизнь. Париж, заботы о заработке, мысли о том, вступить ли в здешнюю партию или уехать в другую страну, женщины втихаря, украдкой от сына… Тоска, мирная тоска. Два события в году – это «русский Новый год» на двоих с сыном и 9 Мая, на улице, тоже с сыном. Там, где много русских, которые в мае кажутся своими… Почему же возник в этой жизни полковник Курой, да еще со странными посланиями? Что он хотел этим сказать? Тем, что в давней истории о смертниках Назари поставлен восклицательный знак и что это сам Керим поставил его? Но почему теперь? Потому ли, что афганцу просто захотелось поделиться секретом с другом? Или потому, что прошлое перестало быть опасным? Хотелось бы верить… Хотелось бы верить…
Вот что было в красной папочке.
Летом 2005 года я, будучи еще в чине майора, получил лично от полковника Г.Р. приказ осуществить операцию по типу «под чужим флагом» в Кандагаре. Г.Р. прибыл в Кандагар из Лэнгли, как и я. Дело было серьезное, оно касалось семьи самого Хамида Карзая. Меня нисколько не удивило, что задание поручили именно мне и моим «спартанцам», потому что к тому времени я пользовался репутацией одного из самых опытных и удачливых полевых офицеров среди тех парней, которые пожевали пыли и опалили усы в первой иракской кампании. Я хорошо владел пакистанской и афганской спецификой. Полковник Г.Р. еще с той кампании знал меня. Однажды, за кружкой пива, он признался мне, что начальство считает меня не штабным, недостаточно честолюбивым, и пользуется этим, не торопясь повышать в звании и раз за разом поручая самые сложные задания.
Мы тогда выдвинулись в сторону Мелькареза с базы в Кандагаре под видом обычных морпехов, которые проводили зачистки в провинции, а иногда, к недовольству англичан, заходили в Гильменд. С этими европейскими островитянами у нас в Гильменде бывало весело, их сасовцы пытались залезть с ногами на наш секретный объект, и тогда для острастки наши рейнджеры и морпехи отжимали их маковые поля. Доходило до стрельбы. Но это были не наши, «спартанские» дела. На базу мой отряд «S» из девяти отъявленных Рэмбо прибыл из Пакистана с соблюдением мер строжайшей секретности. Хотя, как потом выяснилось, откуда-то «протекло», и нас уже вела кабульская госбезопасность. Но об этом позже. Мы, «спартанцы», должны были выполнить особое задание в местах, где родился тогдашний президент Афганистана. Почти до самого Мелькареза мы проследовали в составе взвода морских пехотинцев, а там отделились от них. Морпехи, соединившись с румынами, двинулись в горы, наводить ужасы на местных террористов, а заодно отстрелять выданные на войну деньги! Я слышал разговоры парней, они были уверены, что война на самом деле давно бы закончилась, и, по-хорошему, пора бы по домам, но политики решили еще покрасоваться на фоне разбомбленных «убежищ террористов», к тому же они зачем-то доверили войну местному жулью, этим карзаям, фахимам, дустумам. А, значит, самое лучшее для парней из пехоты – побольше поотстреливать патронов по теням, и, не особо рискуя, заработать еще деньжат…
Мои головорезы, оставшись одни, совершили короткий бросок к схрону, где подкрепились, переоделись в форму афганских военных, и, дождавшись темноты, двинулись обратно, к Мелькарезу. Я был вместе с ними. Четко следуя боевому заданию, мы сначала навестили крохотный кишлак, где уже давно поселились мирные туркмены, бедные, как церковные крысы. Я выбрал это селение вовсе не от особой привязанности к туркменам, а по соображениям геодезическим. Кроме того, только туркмены умеют жить и выживать, обходясь не оружием, а службой и выдачей замуж девочек, на которых местные туркменки были особенно плодовиты. Так что заходить в кишлак можно было, не опасаясь, что какой-нибудь старик сдуру пальнет в спину из берданки. Благодаря навыку находить в темноте, в незнакомом окружении заданные объекты, быстро вышли к дому местного старосты, запустили очередь по окнам, подожгли жилище и скрылись из кишлака. Но мы не учли одного – наше ночное появление принялись сопровождать безумным лаем шелудивые собаки. Люди проснулись и увидели нас. И это было нам на руку. Весь кишлак в свете пламени наблюдал за тем, как наглое злодеяние совершают афганские нацармейцы. А мы бегом бросились вдоль дороги, которая вела к Мелькарезу. Теперь дело принимало серьезный оборот. Дом двоюродного брата президента Карзая охраняли волчары из старых моджахедов, а на подворье, как мне сообщил Г.Р. при подготовке операции, не было разве что самолета или танка. Хозяин дома жил на самом перекрестке путей торговли оружием, и грех родственнику президента не сделать из жилища таможню! У него можно было приобрести не только «Стингер» или «Иглу», но, при предварительном заказе, даже свежевыпеченный противотанковый «Корнет». Вот такого господина мне и моим парням предстояло побеспокоить той жаркой, душной ночью. Со слов Г.Р. (а полковник знал толк в том, что говорил), младший Карзай стал вести такие дела с китайцами и с парнями из МИ–6, что это озаботило моих патронов, и в Лэнгли решили его поставить на место. Нам была обозначена задача его самого не трогать, но изъять «Иглу», только что привезенную туда, и доставить ее в Кабул, под нос президенту, чтобы он не мог отвертеться и приструнил братца. Все должно было выглядеть так, как будто это он сам направил военных в Кандагар. А если бы он попытался юлить, то в ООН попали бы фотографии из туркменского села, где его коммандосы по ошибке штурманули дом старосты.
Планировку и распорядок жизни дома (по сути, не дома, а дворца), число охранников и расположение постов мои парни усвоили, как новобранец – армейский устав. Отряд я разделил на две неравные группы, которым надлежало атаковать объект через два запасных выхода. Бо́льшую я взял под собственную команду. Первая из активных стадий операции прошла как по маслу – внешняя охрана была снята бесшумно, так падает скот под рукой опытного мясника. Как на учениях. Проникнуть внутрь, зная пароли, коды и, главное, установившиеся здесь порядки и привычки охранников, также не сулило больших сложностей. И моя группа пошла. Но черт возьми, как только парни низким бегом двинулись к объекту, а я – за ними, мне что-то намертво сдавило шею и ноги. Меня кто-то опрокинул навзничь и поволок по камням от своих. И сразу над головой с треском разорвалось ночное небо. Я дернулся, попытался перехватить захват, но тут потерял сознание. Последнее, что я запомнил – это дом, освещенный вспышками. По моим «спартанцам» били в упор отовсюду. Как я потом узнал, мои парни оказались и тут молодцами – охранники, а потом и прибывшая на место полиция не нашли ни одного убитого, ни одного раненого из моих. Хотя убитых было двое, Айрон Лу и Абас Дауд. Дауд был бравый парень, мы с ним побывали не в одной командировке. Да и Лу – тот еще головорез. Обоих хлопнули выстрелами из СВД в затылок. Снайперские штучки. Охрана дома тут ни при чем, она успела доставить моим парням мелкие неприятности, прежде чем ее заглушили, усмирили световыми гранатами, так что отпалила она по теням, не по людям. Трое легко раненных. Плечо, нога. Мякоть. Но они сразу отступили, ушли в ночь, взяв тела «двухсотых», а меня не нашли. Только через неделю специальная поисковая группа обнаружила меня, избитого и обкуренного, без оружия, в комендатуре Мелькареза. Дисциплинарное расследование шло около года, наша бюрократия не могла взять в толк, как меня отпустили талибы, если взяли в плен. Я и сам толком этого не знаю. Мне как будто вырезали память. Поначалу меня сочли наркоманом, но анализы опровергли эту версию. Тогда меня назвали трусом, но показания моих парней и полковника Г.В. не позволили осудить меня. Меня многократно допрашивали, проверяли на полиграфе, выясняли, не выдал ли я никому того, чего, на самом деле, сам не мог знать. Убедились, что я действительно ничего не помню ни о плене, ни о секретах, которые у нас имеются в Гильменде. Тогда было решено сделать из меня героя. И убрать с «поля». Потому что начальство поняло – это лицо удачи отвернулось от меня. Мне дали полковника, определили в штаб планирования в Арабских Эмиратах, а через два года я сбрил усы и бороду и подал в отставку. В прессе после моего провала в Мелькарезе скупо написали, что в результате согласованных действий американского спецназа и афганских спецслужб была полностью уничтожена опаснейшая группа боевиков-карателей, которые, переодевшись в форму национальной армии, разгромили мирный кишлак и напали на дом родственника президента. А я до сих пор страдаю головными болями и хожу на терапию к «шприцам» в дурку, но, признаюсь честно, как перед Богом, – я не хочу, чтобы память тех дней вернулась ко мне.
Ты, читатель, наверное, задаешься вопросом, кто нас предал, как случилось, что нас уже ждала засада из таких же, как мы, крутых парней? Поверь, мне это уже не интересно. Полагаю, это наши «лучшие друзья» англичане. Они всегда знали все на день раньше нас, когда дело делалось в Пакистане, в Афганистане или в аравийских песках. Так что я уверен, что про наше прибытие на базу в Кандагар их шпионы пронюхали, пока мы еще были в пути, несмотря на все меры секретности, предпринятые нами. А то и как раз из-за этих мер…
А это – содержимое синей папки.
Майора Х.Р. искали в Кандагаре, в Забуле, в Гильменде и даже в пакистанском приграничье, а найти его можно было в Таджикистане.
Группа, отправленная мной за майором – все люди немолодые, – следовала за ним с того момента, как тот покинул базу в Кандагаре. Ни я, ни маршал Фахим, ни тем более президент Карзай не знали цели, с которой в нашей стране снова появился диверсант из Лэнгли. Меня это тогда не интересовало, мне нужен был он сам, для моей комбинации. Он словно самим Аллахом был послан мне в нужное время. Мне не требовалась его жизнь, мне требовалось то, что на Западе называют «битом информации», а у нас – ценой слова. Жизнь – это слово, осуществленное в одной из возможностей. Слово – это замысел. Да, именно майор Х.Р. был для меня идеальным посланником Замысла. По моим сведениям, он был одним из тех офицеров, которые по команде из Лэнгли осуществляли отлов «террористов», которых потом отправляли в узилища на Кубу, в Узбекистан и в Европу и после обработки там готовили как своих агентов для проведения операций под прикрытием. Когда мы майора пленили (это оказалось делом несложным, его коммандос действовали по схемам, которые они использовали и раньше, сочтя нас туземцами), то немедленно перебросили его в Бадахшан, а оттуда – в Таджикистан и спрятали там. Я отправился туда допросить его. Американца держали в подвале дома, на цепи. И, чтобы поднять оттуда, использовали ворот, как русские поднимают ведра из колодца.
У Х.Р. глаза были завязаны зеленым шарфом. Руки скручены за спиной. Но, несмотря на это, я натянул на лицо балаклаву. Майор выглядел неплохо, несмотря на ссадины, видимо, полученные при пленении. Всего два дня, как он покинул Кандагар. От него еще пахло одеколоном. Какой афганец пойдет на дело, надушившись! Пусть даже это смесь от насекомых. Странные ребята. Все продумывают, рассчитывают, рискуют жизнями, а от простого отказаться им и в голову не приходит.
Я начал допрос вежливо, по-английски. Я не хотел применять к нему наши жестокости. Лично мне и моему народу он не сделал ничего такого, чего бы не делали мои афганцы по отношению к своим собственным соплеменникам.
– Здравствуйте!
Американец остался безмолвен и неподвижен.
А я не торопился. Все верно. Он и должен молчать.
– Близится ваше освобождение. Соблюдем формальности, – продолжил я, – Расскажите, кто вы, с какой целью действовали, и мы начнем переговоры о вашем освобождении.
Он молчал. Я продолжил:
– Я хорошо знаю вас, майор. Молчание хорошо, когда в жизни есть цель. И мудрость, как к цели идти. Тогда слова не нужны. И потому я не прошу пока у вас подтверждения, что вы и есть офицер ЦРУ, выполнявший некое задание, назовем его заданием Икс. Я предлагаю вам ответить, какова ваша цель. Не задания Икс, а ваша?
Майору, конечно, хорошо были известны такие подходы к пленным. В спокойной, мягкой манере разговорить подопечного, а потом – за дело. Можно философствовать, можно делиться мыслями об искусстве, можно беседовать об автомобилях. Итог один. И он знал это. Но по-настоящему в плену он оказался впервые, и, даже зная, как будет, ему захотелось продлить момент мягкости, минуты философствования.
– Снимите повязку с глаз, – ответил наконец пленный. Он произнес эти слова на фарси.
– Все мы принуждены снять повязки с глаз. На этом или на том свете. В том и значение жизни. Но надо пройти путь. Освобождение. Я в самом начале нашего знакомства посмел предположить, что мы на этом пути. Что вы думаете об освобождении? О свободе? О неотвратимой свободе? – я продолжил речь по-английски.
– Где я?
– Не обещаю, что у друзей.
– Хорошо, – Родни перешел на родной язык, – я скажу, что думаю о свободе. Думаю, что свобода – это жизнь по собственному выбору.
– Значит, ваш выбор был сделан в пользу того, чтобы отнять у брата нашего президента его выбор? Или его жизнь?
Я высказал догадку, но оказался точен. Майор не ожидал, что философия столь скоро сопряжется с практикой.
– Брат вашего президента наркобарон и торговец смертью. Свобода выбора невозможна при власти наркобарона.
– Полно! Вас недостойна такая забывчивость: многие мудрецы находили свободу в свободе духа от тела, а средство – в красном вине и в каннабисе… Но не в этом суть. Вы же офицер разведки со стажем. Вы стольких наркобаронов привели к власти! Вы же сами им торговали «Стингеры», вы же гоняетесь в горах за исполнителями, а тузы вам самим нужны. Вам необходимы настоящие торговцы смертью. Торговцы словом «смерть». Идеей смерти. Ваши схемы без них не действуют. А значит, вы не можете нести свободу, будучи несвободными от них. Вы в итоге – носители свободы в гибели. Не гибельной свободы, а хуже того, свободы в гибели.
После этих моих слов мне показалось, что майор поверил – я с полной серьезностью веду с ним беседу. Он ответил мне:
– Да, случается, мы возводим на трон наркобарона. Это плохо. Очень скверно. Но он подконтролен нам. Придет час, и мы уберем его. Цель оправдывает средства, если она освещена идеалом. Образцом благополучного существования.
– Значит, вы часть той силы… Вам известен образец. Я говорю сейчас не о вас лично, а обо всех вас.
– Развяжите глаза. Затруднительно рассуждать вслепую точно.
– Боитесь пораниться острием мысли? Образец – это бог. А, как я уже продемонстрировал вам, в связи с Богом вы не свободны. Тем более, тогда выходит, что ваше командование ближе к Богу, чем вы. Но это противоречит демократической идее бога, равноудаленного от всех вас. И равнодоступного.
– Моя свобода в выборе. Человечество создано множиться, создавать многообразие, и создано именно ради свободы. Кто-то должен выполнять ту, кто-то иную миссию. Я выбрал свою. Кто-то вычищает авгиевы конюшни, кто-то вывозит мусор из городов.
Я задумался, дав тем самым майору возможность отпраздновать маленький успех.
– Скажите, зачем вам свободный выбор? На минуточку допустим, что нет земного зла, оно одолено. На что вам тогда свободный выбор?
Теперь уже американец задумался и задумался надолго. Я предполагаю, что ему вспомнился дом. Его дом где-нибудь далеко за городом, в степи. Ранняя пенсия. Молодая жена. Свое дело, приносящее радость свободы. Дети, самостоятельные в выборе. Перед ними весь мир. И ясность. Во всем.
Майор постарался найти слова, которые прояснят мне, незнакомцу, как важна ясность. Слова, способные объяснить, какая она, Америка. Слова, но не слово. Но ему, как и миллионам до него, пришлось испытать, как взлетаешь, коснувшись думой мечты, и как становишься уязвим, когда заговоришь о ней. Как уничтожительна может стать ясность. Я постарался убедить его, что чем сильнее в них ясность, тем сильнее мы будем противиться им.
Он не услышал меня. Непросто услышать слово за словами, когда сидишь с завязанными глазами перед врагом. Он упростил нашу беседу. «Кто же любит руку дарящую», – возразил мне он и напомнил о народах, которые благодарны им за свободу. Я поправил его: «Нет, за освобождение». Он попытался мне польстить. «Вы человек, по речи судя, ученый, и знаете о чехах, о поляках. А войну нам кто объявил? Фанатики. Смертники. А смертничество вне закона даже по канонам ислама. Они пришли оспорить наш образец, пришли из самого ада. И сами вы только убеждаете меня в нашей правоте». Я с ним не согласился.
– Миссионеры не нуждаются в убеждении со стороны. А ясность, о которой мечтаете вы, – это всего лишь избавление от страха. Страха смерти. Это парадокс – стремясь избавиться от страха смерти, вы создаете не жизнь. Вы меня понимаете?
– Я не боюсь смерти.
Тогда я решил надавить на него. Философская часть допроса зашла в тупик.
– Вы боитесь умереть без ясности. Есть Бог, он создал землю и человека из красной глины и наказал человеку блюсти царство практической ясности и свободы возможностей. И решил человек из красной глины, что устранению подлежит всякое, что создает неясности. Образец практической ясности – это ваш огромный остров. У вас есть миссия, есть интересы. Есть образец. Интересы должны быть обеспечены, иначе какая же ясность практическая? За защиту этих интересов готов рисковать жизнью отважный майор Р. С большим допущением его работу можно назвать выполнением миссии. Но символ этой миссии майор Р. являет собой сам: он сидит передо мной с повязкой на глазах, со скованными руками. Оттого что ни я, офицер афганской армии, ни Закон Божий не хотят окончиться в практической ясности!
– Лучше забивать камнями жен и морить сифилисом и туберкулезом тысячи детей? Варварский талибан – это ваша ясность? – майор совершил дерзкую разведку боем. Он не сдавался.
– А вас не удивляет, что среди талибов не было смертников? Вы называете их варварами, но они не трогали верующих, христиан и исправителей культа иудейского и не создавали армий смертников. В моей стране, разъеденной войной, даже они, темные варвары муллы Омара, не поощряли культ смерти. Но пришли сюда вы, жрецы культа жизни, культа практической ясности и пользы, и обещали жизнь, и призвали смерть… Теперь здесь развивается живопись смерти. Ваша ясность – ясность слона в посудной лавке Бога. Самое гибельное для империи, что могло случиться – уже случилось. Вы погибнете. Вас не спасет даже иудейский Бог.
Упоминание иудейского Бога задело майора за живое. С носа его упала тяжелая, полная соли капля пота, речь участилась.
– Раньше или позже цивилизация переломит ваши распри, вашу нищету, темноту. Раньше или позже трактор немецкой фирмы «Мерседес», или наш амкериканский «Ман» покончит с тобой и с твоим племенем. Народу твоему не нужна станет твоя и своя тайна. Защитишь ее от нас, так придут китайцы, индусы, и еще, и еще. Получишь цивилизацию и прогресс с китайским лицом и с трактором «мерседес»… Пуштунские недоросли потянутся в мельницы городов. А там как защищаться станешь? В смертники к Зие Хану Назари пойдешь? Ты глупец, а не философ.
Я улыбнулся. Я довел его до нужного состояния.
Осень, сползающая лавой вулкана
От жерла жизни к ее равнине,
Успеет застыть ли в пористой славе,
Не превратив голубые поля в пустыни?
Едва он договорил последнее слово, едва успел назвать меня глупцом, как я ударил его ладонями по ушам. Ударил слегка, но пленник охнул и откинулся назад.
– Что вы делаете! – выкрикнул он. – Сволочь! Сволочь! Философ, варвар, дерьмо! Он едва не задохнулся от бессильного гнева.
А я согласился с ним. Да, мы варвары. Спрос с нас мал. Пророк сказал, что с бедняка и спрос не велик. Жертвы с него Аллах не берет, а за малое добро как праведнику воздает. А вы, с самого солнца к нам, на землю сухую ступив, бьете и бьете нас по ушам. Ради благой цели ты, майор, пришел в Кандагар? Нет, мы не верим вам. Мы того мнения, что вы движимы корыстью и ложью, но что хуже – дьяволом слепоты. И погибнет в искушении тот, который последует за вами!
Я еще раз и посильнее ударил его.
– Мы варвары, но вы – слепцы. Как ты, майор. И вы будете уничтожены, но не так, как были изведены коммунисты. Вы понесете иную кару за то, что привели сюда Смертника.
– Если будешь бить по ушам, я не услышу, – постарался совладать с новой ситуацией пленник. Он понял, что «раскачка» закончилась. Он ведь с самого начала понимал, что когда-то она закончится и наступит «это».
– Знаете, майор, чем хороши агенты, разведчики, офицеры спецподразделений? Их легче вербовать. Они скорее выдают секреты, чем обычные солдаты и партизаны. Как полагаете, почему?
Американец покачал головой из стороны в сторону. Он понимал, что вот-вот вновь последует хлопок по ушам, и это мешало найти ответ. И я не обманул его ожиданий.
– Разведчики не преувеличивают значения тайн! – сказал я и нанес третий удар.
– Нет ничего проще ломать разведчика. Он знает последствия отказа. Но, главное, он по натуре готов к игре! К игре за жизнь. Он – не смертник. Разведчик еще сам предложит ход, как выдать тайну и при этом стать героем. Я предлагаю тебе, майор, не философскую, а настоящую партию.
– Условия? – он поймал протянутую веточку надежды.
– Ты мне расскажешь о цели операции, назовешь имя и звание того, от кого получил приказ. А еще, ты мне скажешь все, что знаешь о местах нахождения Зии Хана Назари. И мне все равно, ищут ли его ваши разведчики или, наоборот, прячут от нас. Твои начальники играют в игры на моей земле, но отвечать за их ошибки и гамбиты приходится таким, как ты. Зия Хан Назари – зло. Ответь, и я отпущу тебя. У тебя впереди может быть обеспеченная жизнь. Прославишься мемуарами. Мемуары отставного генерала! Поверь мне, любителю чтения – эпизод жизни, где ты под пытками сообщил о том, что и так известно всему миру, придаст твоему повествованию достоверности, вызовет доверие и уважение. То, что видится сегодня одним, завтра окажется другим. Потому не по гордости нашей воздастся нам, а по скромности. Но может случиться иначе. Ты исчезнешь навсегда, а гибель твоих парней падет виной на память о тебе. Какая это будет несправедливость – а я знаю, что это несправедливость, или, поправлюсь, ложь – но в истории войны ты выйдешь одним из многочисленных злодеев и предателей. Мне проще простого сделать из тебя виновника. Мне достаточно просто пустить слух… Выбирай. Я не дам тебе времени на размышления. И знай, если ты решишь прикормить меня ложью, наш допрос сразу закончится. А я все равно узнаю свое. Но тогда ты никогда не напишешь мемуары. Донесения и мемуары напишут другие, и ты в них выйдешь куда презренней, чем ты есть и чем хочешь быть.
Майор принял мой последний довод. В том положении, в котором он пребывал, кабульским хитроплетам не представляло большого труда очернить его перед начальством и товарищами после провала операции.
– Вопрос! – поспешил он. – В чем мои гарантии?
– Твое государство так самоуверенно, оно так убеждено в правоте и так ценит силу, что позволяет себе проявлять гуманность к своим солдатам. Тебя не отравят, не зарежут, не взорвут в автомобиле. Если угодно будет Аллаху, ты на долгие годы останешься для меня живым свидетелем. Ведь ваш крестовый поход только начался, и ты еще мечтаешь поквитаться со мной. А суд над тобой и над вами впереди, за вершинами моей войны. Решайся! И сказал Аллах: выбери жизнь!
– Но я не знаю всего, о чем ты спрашиваешь! – вступил на ковер торговли со мной майор, но куда ему торговаться с афганцем… И он рассказал мне известную ему часть правды. Это была не его военная тайна, он никого не предал, я предложил ему хороший выход. Назари – это общий враг, а его логово – это слух, просто слух, это общее место, известное тем немногим офицерам разведки, которых Лэнгли отправляет мотаться по горам моей страны. Конечно, их, этих офицеров, информируют о том, кого из нужных людей им не следует задевать острым лезвием специальных операций. И как информировать этих нужных людей, когда и где им не следует оказываться… Нужных майор прозвал «неприкасаемыми». Назари был вторым в их списке. Первым был Усама. Рассказав мне об этом, он вспомнил о своем бывшем начальнике, Греге Юзовицки (фамилия Юзовицки автором выделена жирным курсивом), которого никто не бил, ослепленного, по ушам, но который изменил. Изменил не своим убеждениям, но свои убеждения. Что пленник имел в виду – в этом я до сих пор не разобрался. Не знаю и того, зачем он сказал не к месту, что решил, будто я – подручный англичан, и буду его пытать про секретный объект в Гильменде.
И тогда я отпустил его. Мне не требовалось от него ничего, кроме того, что я узнал. Не обязательно жевать кожу граната, вкусив от его зерен. Я поручил моему помощнику вернуть его в Кандагар. А вскоре после этого пуля, пущенная меткой рукой, смертельно ранила Великого продавца не жизни. Она пронзила грудь Зии Хана Назари[45]. Человек, который произвел выстрел, произнес слово «эксас». Оно на пушту означает «жизнь», которая выше, чем «жизнь», чем «хайат». Это – одоление «не жизни», это «жизненность».
Шел сентябрь 2015 года. К небольшому особнячку, который располагался под Алма-Атой, на пути к Чимбулаку подъехал белый «лексус». В этих местах, где живет алма-атинская элита – бывшие чиновники, бывшие медиамагнаты, бывшие нефтеменеджеры, то есть те, кто хорошо поработал, но не поехал за «двором» Папы и со свитой в Астану – в этих местах белый «лексус» – не редкость, как не редкость – белый лебедь тут же, на частных прудах. Белый «лексус» – машина второй жены, кахалки. Шутка. Из машины вышли две женщины. Головы их обернуты черными платками. Одежды – черные платья. Солнце еще палило. Летнее, горное солнце. И среди местных жен и любовниц мало кто надевал смолу на тело. Привратник не стал выходить за ворота. Через решетку он поинтересовался, что же нужно женщинам, не заплутали ли они. Привратник, немолодой узбек, в прошлом служил в Самаркандском спецназе, участвовал в подавлении восстания в Андижане, а потом уволился и уехал на заработки в Казахстан. Предложение приличного дохода за привычную работу – охранять, приглядывать, отгонять – его несказанно обрадовало, и он бдил, как цепной пес. Кто живет в особняке, чем он занят и какими делами был славен, его совершенно не волновало. Лишь бы платил. А уж афганец ли это из бывших моджахедов-наркоторговцев, или иранец, заработавший фруктами или нефтью, пусть Аллах ведает. «Все мы на земле гости, хоть американцы, хоть англичане, хоть русские. И только узбеки здесь навсегда», – так говаривал его покойный брат, пряча в бороду усмешку при последних словах. Брат считался в Самарканде умным человеком, и, если бы местный хоким, которому он служил, не попал в опалу, то сам мог бы стать большим господином.
«Нам нужен хозяин. Мы из его страны, из его земли. Мы – его родственницы, и нам нужна помощь», – объяснила свое появление одна из женщин. Она заговорила по-узбекски, и привратник по речи и даже по глазам, поблескивающим из-под платка, определил свою, узбечку. «Чужой узбек чужому узбеку не друг. А чужой узбечке – враг. Лучше волка впустить в свой дом, чем чужую узбечку», – так говорил покойный старший брат, умный человек.
– Уходите, женщины. Здесь не живут узбеки. Вы ошиблись. И хозяина здесь сейчас нет.
Так привратник исполнил инструкцию. Ему было наказано, что если кто-то подозрительный появится поблизости, не пропускать и объяснять, будто хозяева в отъезде. Второй привратник, охранник, находился в доме и следил за камерами, которые охватывали территорию двора и за оградой. Он никогда не выходил из дома наружу, таким было условие найма. О его пребывании в доме узбеку не рассказали, хотя он догадался об этом, видя, сколько в дом привозят еды и какой мусор выносит третий служащий, садовник, он же дворник, столяр, слесарь. Кто был этот третий по происхождению, узбек мог только подозревать, зато то, что он немой – в этом привратник был уверен. Имелся в доме и четвертый, водитель. Этот – то ли пуштун, то ли белудж, не был нем, но лучше бы был им. Вести с ним разговор – что пить сок из песка…
– Ты ошибся, уважаемый господин. Мы не узбечки. Мы сейчас уедем, но твой хозяин огорчится и изругает тебя, если узнает, как ты обошелся с его родственницами.
– Он изгонит тебя отсюда, – добавила вторая женщина на дари. Привратник едва понял ее.
– А ну, уходите. А то пинками отгоню, – пригрозил привратник, изрядно обозлившись на нахальных непослушниц.
– Не уйдем. Не посмеешь, соседи увидят. Трус, тупой узбек, – парировали наперебой женщины. Они его дразнили, но кровь уже ударила в виски, гнев схватил его за волосы и вышвырнул за ворота, в страсти наказать их. Он толкнул одну в плечо, и та упала. Он развернулся ко второй в намерении схватить за руку и оттащить к белой машине, но не смог. Сила холодная, как мгновенный всеохватывающий азот, парализовала его. Что произошло, осталось за пределами его сознания. Женщина же прислонила его к ограде и прошла внутрь. Вторая – за ней следом. Обе быстро в дом. В руках у них оказались автоматические пистолеты.
Полковник Курой (а так афганец, даже будучи уже генералом, называл сам себя, говоря иногда о себе в третьем лице, так он хранил память о спутнике по судьбе, русском полковнике Миронове, называвшем его полковником) поселился в особняке давно, с той поры, как распространил слух о собственной смерти. После точного выстрела, произведенного в Зию Хана Назари, он ушел в Иран, провел семь лет неподалеку от Мешхеда с документами местного торговца зерном. Уход туда был давно подготовлен им, а с иранской госбезопасностью у него имелись давние хорошие отношения, и сам генерал Сулеймани бывал в былые времена в его доме. Но однажды друзья-иранцы предупредили его, что его бывший начальник, маршал Фахим, не поверил в его гибель и вот-вот обнаружит его в Иране. У маршала свои влиятельные приятели в САВАКе. Друзья предложили помочь перебраться в Европу, но Курой предпочел замести свой след сами, совершив несколько заячьих петель, обосновался в Казахстане. Теперь это был добропорядочный иранский торговец Бабак Мавлави. И в тот осенний день, когда у его дома остановился большой белый автомобиль, перекрывший обзор ворот для соседей, Бабак Мавлави находился у себя и пребывал в поиске слова. Слово «жизнь» как таковое его не устраивало. Что есть жизнь? Можно считать жизнью способность продлить себя, удвоить клеточное подобие самому себе. А можно жизнью признать способность сохранить смысл, вложенный в существование клетки. Слово – само по себе тоже жизнь, если оно содержит замысел. Но каким должен быть замысел, чтобы Бог вложил в него осуществленность, то есть жизнь-жизнь? Что определяет решение Бога, вложить ли ее, осуществить ли или оставить в тени слова? Бабак Мавлави, седой, широкоплечий, крепкий старый мужчина, искал слово. У него не выходил из головы тот миг, когда палец прижал спусковой крючок английского «Бура», и пуля бесшумно понеслась в грудь существа, показавшегося вдали, на перевале. Пуля понесла в себе смерть тому, кто назвал себя Великим Воином Ислама. Но отобрала ли она жизнь у той сущности, которая составляла жизнь существа? Как убить так, чтобы оставлять жизнь, чтобы отделить ее от не жизни? Потому что все, что происходит вокруг, видится Бабаку Мавлави все более откровенной, неприкрытой битвой жизни и не жизни.
От поиска слова его отвлек зум тревожной кнопки. Кнопка всегда находилась при нем, даже ночью, и не в первый раз его охранники привели ее в действие. Поэтому хозяин особняка остался спокоен. Он взял в руку домашнюю рацию и спросил у охраны, все ли в порядке. «Чужие. Опасность», – донеслось оттуда, а вслед за такими словами прозвучали тихие звуки, похожие на чмоканье младенца, пригубившего соску. Бабак Мавлави улыбнулся. Белый ус встопорщился. Выстрелы, глушитель. Что ж, пришел час, слово вызвало осуществление. Он ждал этого. И он – готов.
Полковник Курой не стал прятаться и выжидать. Он вынул из ящика письменного стола два ножа, в каждую руку по тяжелому клинку из немецкой стали и решительно вышел из своего рабочего кабинета, расположенного на втором этаже. Но не стал спускаться по лестнице, а зашел в узкую дверь, ведущую на потайной балкончик, спрятанный от глаз соседей внешними стенами. По лестнице зазвучали быстрые легкие шаги. Спешили двое. Дети? Женщины? Он выбрал момент и, напружинившись, выскочил к ним. Правая рука сохранила ему верность. Бросок ножа, и лезвие прошило горло с такой силой, что тень в черном пригвоздило к стене, словно бабочку к бархату. Следующим движением Курой левой рукой полоснул другим ножом по руке второй гостьи, пришедшей за его жизнью. Она коротко вскрикнула, пистолет выпал, рука в локте подогнулась, как перебитая лапа у собаки. Перерезал сухожилие над локтем, сообразил он, но для верности прихватив женщину свободной пятерней за плечо, дернул на себя, зажал рот и резанул по второй ладони, отрубил ей палец. Теперь не выстрелит, не зарежет…
Допрос пленной, который после наскоро осуществленной перевязки с пристрастием провели сам Курой и выживший охранник-наблюдатель Фарах (привратник-узбек, которому шприцем было вколото какое-то вещество, не скоро вышел из столбняка, а охранник-водитель, вставший на пути женщин, был застрелен), привел полковника к убеждению, что не маршал Фахим направил за его головой подготовленных убийц. Это наследники покойника Назари мстят за его гибель. Кто они? Этого он не знал. Нынче в Афганистане, да и в странах бывшей Средней Азии столько развелось небольших групп, которыми руководят люди, называющие себя то последователями Усамы, то братьями Назари… А управляют ими, платят им и пакистанцы, и катарцы, и саудиты, и турки, и британцы, и, и, и… Если они нашли его здесь, под именем мирного иранца, то нет ему резона дальше прятаться. Поэтому, чтобы защитить себя, пора снова вернуться в их игру и знать о них столько, сколько они хотят знать о нем самом.
И вот, не прошло и нескольких месяцев, как в Бонне появился афганец, Керим Вазари. Кое-кто из тех, кто постарше, признал в нем человека, некогда близкого ко Льву Панджшера, а потом – к маршалу Фахиму. Где он был все эти годы, никто не знал. Ходил слух, что он побывал в Индии. Но для остальных он стал уважаемым писателем Керимом Вазари. Люди образованные, интеллигентные слышали о его книге «Опыты учений о жизни и смерти». Немцы из культурных объединений, оставшихся еще в бывшей столице, стали приглашать его на «ориентальные вечера» и выставки. А, самое главное, Вазари быстро занял достойное место в афганской диаспоре как человек, многое и многих знавший и не стремящийся кого-то обвинить, унизить, а, самое главное, который не жаден ни до славы, ни до власти. Обустроившись как следует в Бонне, он направил заказное письмо своему давнему знакомому, Логинову, предварительно выяснив, что тот по-прежнему живет в Париже, куда он его самолично много лет назад спрятал от глаз ищеек Хамида Карзая.
Логинов, ознакомившись с содержанием конверта, придя в радостное волнение, но испытав тревогу, сразу же ответил письмом на указанный там электронный адрес. И получил в ответ короткий мейл – с номером телефона-телеграма. Володя, сделав из такого ответа вывод, что Курой шифруется и шлет ему связь на какой-то крайний случай, номер-то «забил» в телефон, но из осторожности больше не написал и не позвонил. И так вышло, что первый звонок Логинов сделал уже из Москвы, в ту самую февральскую ночь, когда Кремль объявил о решимости биться с Западом за Украину… Что его побудило вспомнить об афганце? Может быть, неприятное воспоминание о том, как советские войска входили в Афганистан во имя исполнения своего долга? А потому уходили оттуда в страну, доживающую последние месяцы? Тогда долг был назван интернациональным… Да, Логинов, конечно, вспомнил о той войне Афганистане, но вспомнил иначе, этот очень зрелый, седой мужчина, походивший и по афганской земле, и по Европе. «То, что убыло тогда, должно и прибыть», – может быть, так он подумал или как-то иначе, а только не эта мысль побудила его обратиться к Кериму. Может быть, тогда, уже в глубокой ночи, его и Керима снова связали слова. Всего несколько слов. «Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не вздумайте поддаться на хитрости англичан и распасться на племена»…
Логинов задумался о том, что такое жизненность? Что есть жизнь-жизнь, чем она так отличается от просто жизни? Ему вспомнились собственные рассуждения об интеграле по траектории жизненного пути, равном значению функции жизни, рационального и иррационального в ней, вычисленной в особой точке этого пути. Вспомнилось и учение старого иудея Моисея Пустынника о Джинне моста, в котором собрана вся суть жизни человеческой. Жизнь, избавленная от нарядов вре́менного. Вспомнился сам Моисей, сухой, не жизненный, а будто бы вечный. Человек, равный своему Джинну моста, будто бы и не живет? Или совсем наоборот, только тогда он «жив-жив», жизненен, когда он подобен своему Джинну моста?
В тот день, тем вечером, когда календарную зиму сменила весна, воспоминание о Кериме, воспоминание о Моисее, воспоминание о чуждом ему, но необходимом и неповторимом Миронове, погибшем страшной смертью, слились с мыслью о себе, о человеке, который мыслил себе предназначение высокое и чувствовал в своей душе силы необъятные… Но пока он не познал, что есть «жизнь-жизнь», что есть жизненность. А, значит, его путешествие продолжается, есть еще новая земля, а то и новая планета впереди. Россия? Сын взрослый, сын прекрасен, отец справился с этой задачей, а сам еще не старик для того, чтобы снова попробовать познать, что же есть жизненность? А о том, о чем предупредил афганец, об опасности «распасться» – не думалось. Не помыслилась такая опасность Владимиру Логинову в тот день, в тот особенный вечер, когда календарную зиму сменила весна и когда память, этот вечно тлеющий уголек, обдуло новым ветром.