30 и 31 мая 2022 года в разных городах большой страны произошли ЧП, так сказать, районных масштабов. Большая пресса на них внимания не обратила, а местные СМИ из тех, которые посмелее, помуссировали событие пару дней и бросили – все умы, конечно, занимало тяжелое поражение русской армии под Харьковом и надежды, которые внушали вбросы об успехах в Лисичанске. Телеграм-каналы разрывались от комментариев, которые лучше бы не читать ни русскому министру обороны, ни начальникам, ведущим бои из Генерального штаба, ни руководителям разведок, ни командирам фронтов. Словно лед вскрылся на большой реке. Она вышла из берегов, то и дело выбрасывая на болотистый берег трупы информационных рыбешек, коим плыть в глубине не хватило терпения, а на поверхности – оказалось не по силам. Но, несмотря на это, в связи с «районными ЧП» в молодежных соцсетях в июне поднялась буря, сразу подхваченная западными ресурсами. При их поддержке она продолжалась до конца первого летнего месяца. «Пушкин взят на черный флаг русской тирании», «Диктатура расправляется со свободолюбивой молодежью, а оружие расправы – посредственность». И далее и далее. Но в России к обвинениям во всех смертных грехах привыкли, как к ругани в очередях в «Пятерочке», в «час пенсионера», а сами ЧП вызвали в надзорных органах лишь недоумение. «Бурей в стакане воды» назвало происшествие высокое ответственное лицо всея Руси, и попытка представить эту историю как ЧП общенациональное была отменена. Разбираться было поручено местным властям, точечно, а Москву не беспокоить. Хотя дело-то касалось «нашего всего». И нашелся один чудик в чине подполковника ФСБ, которому пришло на ум побеспокоить свое руководство предположением, будто не все так просто в этом мире, когда дело касается «нашего всего».
30 и 31 мая 2022 года по всей России проводился Единый государственный экзамен по русскому языку. Школьники писали сочинения. Организаторы экзамена предоставили им широкие возможности для проявления свободных, творческих способностей, разнообразных знаний и мыслей. Сами посудите, какой размах тем! «Человек путешествующий: дорога в жизни человека», «Цивилизация и технологии – спасение, вызов или трагедия?», «Преступление и наказание – вечная тема», «Книга (музыка, спектакль, фильм) – про меня», «Кому на Руси жить хорошо? – вопрос гражданина»… Никакой обязаловки, заранее заложенной формулы, жесткой привязки к писателю, обязанному быть любимым, и даже к территории, которая когда-то в сочинениях называлась Родиной. Четыре абзаца, введение, два аргумента на сто слов каждый и заключение. Путешествуй, школяр! Так нет. Несколько тысяч хулиганов написали такое, что у их учителей волосы дыбом на головах повставали. И не то чтобы самые неучи, даже наоборот. Оказались среди хулиганов светлые головы. За что, конечно, неразумные, шаловливые дети поплатились двойками, несданными ЕГЭ, а кое-где – дисциплинарными мерами. С мерами могло бы быть хуже, если бы среди неразумных не было родственников местных начальников и если бы из Москвы не поступило негласного указания не раздувать пожара из сотни разбросанных угольков. (Цифра не с потолка упала, эксцессы были зафиксированы в более чем сотне городов и населенных пунктов.) Так о чем же речь?
Все эксцессы объединило одно обстоятельство – их авторы написали в сочинении о своем презрении к Пушкину. По большей части для этого избиралась тема сочинения «книга обо мне», хотя были и такие, кто помянул поэта недобрым словом, избрав для этого в качестве повода дорогу или преступление и наказание. Если быть откровенными, то некоторые сочинения сами учителя потом втихаря распространили среди знакомых как примеры замечательной свободы мысли нашей передовой молодежи. Кое-что, конечно, попало в сети. Немало кликов собрал мем, взятый из одного такого текста – «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, когда девицы голый зад в воображении явился». Но мем был вырван из вполне содержательного контекста, поскольку школьник напоминал о низком моральном облике Пушкина, о его ветреных любовных связях, о политической нестабильности и потворстве западничеству, – обо всем, что, следуя возмущенному взгляду юного гневящегося автора, противоречит традиционным ценностям, которые народной кровью защищает сейчас Россия в ходе СВО. Вот так. Это написал ученик православного лицея в Москве. А в Новосибирске и в Екатеринбурге несколько десятков детей выпускных классов обрушились на Пушкина за его несовременность, ограниченность и консерватизм. На орехи досталось летописцу Пимену за его, как они дружно написали, «нейтралочку», за то, что он, типа, «и нашим, и вашим». Нашлись особо выдающиеся головы, в которые пришло написать, что исторически вопроса-то не было, Лжедмитрий вместе с Польшей несли в Рашку прогресс, сам самозванец оказался смелым и хорошим управленцем, встав на Москве, в Кремле. Кто-то отличился тем, что сравнил Пушкина с Цоем и с Высоцким – один баловался тетками, вином и картами, другие – тетками, водкой и наркотиками, один был хиппи своего века, другие – бардами нашего, поэтому нынче надо забыть о первом и изучать «Иглу»[3]. Кто-то пошел дальше, взяв в качестве примеров «их всего» Макаревича, Шевчука, Гребенщикова. Но чемпионом по репостам и обращениям стал отрывок из текста ученика Самарской школы со стишком «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, поскольку губер был проворный». О самом Пушкине в тексте было написано немного, о наказании за коррупцию и ложь – больше, но суть такова: «Пушкин – наше все», Пушкин – гений, давший русскому право называться мировым и даже всемирным, – это совковая ложь, которая призвана скрыть суть вторичности, провинциальности и неизбывной вороватости. Этот текст, как стало известно, даже зачитывали в переводах в нескольких европейских университетах, среди студентов, изучающих славистику, и политологов, а потом он оказался в ходу в КазГУ и в нескольких вузах в Узбекистане. Впрочем, российские дипломаты там сочли, что нет худа без добра, так молодые казахи в Алма-Ате через два года после «дней Пушкина в Казахстане» хотя бы услышат про Пушкина… Может быть, «через минус» заинтересуются, улыбались снисходительно наши Грибоедовы и Тютчевы в Россотрудничествах.
В Москве вечером 31 мая у памятника поэту на Тверской собрались школьники. Они пили пиво, бузили, дрались между собой и с полицейскими, которые так и не разобрались, что происходит. Бузотеров было немного, но такие же небольшие терки произошли в ТРЦ в «Теплом стане», на «Войковской» в мирном «Метрополисе», в «Ереване» на «Тульской». В те же дни на улицах метрополий появились странные старички. Они появились сами собой, как возникают вдруг стаи бродячих собак и так же вдруг пропадают. Старички, похожие на юродивых (кто-то из очевидцев принимал их за бомжей), защищали Пушкина. Они ходили с портретами поэта как с хоругвями, а один, еще крепкий дядька в мокрой седой бороде, вышагивал и вышагивал вокруг опекушинского памятника, бросался на молодых, как сторожевой пес. Приближаться к нему опасались даже самые отвязные антипушкинцы, зато они нашли в нем забаву и дразнили издалека. Наконец, беспокойство вокруг него надоело, и его попытались схватить полицейские, но он каким-то чудом выкрутился и исчез. Один из обозревателей вспомнил о появлении в столице печально известной троицы во главе с котом Бегемотом… Шалили… Другой журналист заметил, что в одном и том же месте собирались антипушкинцы противоположных убеждений – те, кто считает поэта ретроградом и жупелом совка, и те, кто, наоборот, видит в нем бездарного либерала. Поэтому дрались. Но никто, и уж тем более сотрудники райотделов полиции поначалу не увидели связи между ЕГЭ и сборищами молодежи, хотя по большей части участниками этих сборищ как раз были авторы скандальных сочинений. Московские сценарии были повторены в Петербурге, в Новосибирске, в Екатеринбурге, в Самаре, в Пскове, в Краснодаре и еще в нескольких городах. Еще один всплеск был отмечен 6 июня, в день рождения Пушкина, но он был слабее первого, и на следующий день власти успокоились. Впрочем, напрасно – сразу после 17 июня, когда стали известны оценки за экзамен по русскому, случился третий протуберанец. Вот тогда в сетях поднялась настоящая буря из-за гонений на свободомыслящих школьников. Перетерпели, конечно, и это. Да, отдельных хулиганов отчислили, но большинству дали пересдать двойки, а кое-где свободомыслие даже поощрили хорошими оценками. О них, впрочем, в западных газетах и в российских сетях не упомянули. Также не написали они о том, что в те странные дни сотрудники музея-заповедника в Михайловском стали жаловаться, что у них рук и ног не хватает, чтобы принять туристов, – их в Псковскую область устремилось столько, что впору говорить о паломничестве…
В специализированных изданиях, связанных с педагогикой, появилась одна статья с откликом на произошедшее, но ее даже не заметили, не удостоили ни комментариями, ни рецензиями. Ее написал профессор с говорящей фамилией Громада. Он указал на сам феномен, как на верхушку айсберга, где под ватерлинией скрыт механизм разрушения русской идентичности. Громада не стал останавливаться на тривиальном, на очевидном, он не провел анализа деструкции высокого пошлым, он горделиво и презрительно прошел мимо реплик о проворном губере или о духовном жаре и голом девичьем заде и даже не стал опровергать рассуждения о Лжедмитрии. А напрасно, простота нынче – главная валюта там, где рынок. Базар – это ток-шоу на ТВ. Вместо этого профессор сосредоточился на одном-единственном сочинении, неизвестно откуда им почерпнутом. Автор, молодой человек, обратился к пушкинской «Элегии», выбрав строки «Мой путь уныл, // Сулит мне труд и горе // Грядущего волнуемое море. // Но не хочу, о други, умирать. // Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать…». Юноша возмущен. Вот оно, то ложно-русское, которое протискивается сквозь все щели своими волнообразными рифмами стихов и песен – чувак хочет жить, чтобы страдать, и при этом – мыслить! Зачем тогда мыслить, если придется страдать? Просто мыслить нет умения, если итог – страдание. Это – русское счастье. Рядом – русский юморок, который то ли смех, то ли слезы. «На свете счастья нет»… Извините, Александр Сергеевич, мы этой философией сыты, мы хотим другого и мыслим лучше, чтобы не страдать… Громада взялся за школьника всерьез. Он написал о лирической основе русского духовного и особой форме русского юмора, о самоиронии как проявлении того, что он обозначил «сложной русской правдой», а сложную правду поставил во главу угла будущей мировой русской цивилизации. Совесть не есть мораль, мыслить у Пушкина – не есть «думать», по Декарту. Мысль поэтическая – это сознание. Это помышление о Боге, а переживание о богоустройстве сопряжено со страданием, потому как мир так же далек от совершенства, как пушкинский Пугачев далек от ангела и от черта. Он стал бы чертом, если бы не пушкинский стих русской песни. Если бы не тулупчик Савелича, если бы не усмешка в бороду. В статье содержался странный, даже настораивающий пассаж про то, что утрата юношеством понимания лирической основы русского юмора, того языка, который позволяет соединять быт, власть и Бога, – это едва ли не главная угроза русской идентичности и демографической программе государства. Поэтому профессор отказался видеть в эксцессах, произошедших в ходе ЕГЭ по русскому языку, шалость и даже хулиганство по типу блогерского поиска нового хайпа. Целенаправленная акция с дальним прицелом, заговор против основ, консциентальное оружие… Статья вышла эмоциональной, или, как подобные опусы называют академические критики, алармистской. Ну, какая связь между Пушкиным и демографией! Разве что его эпигоны будут так же любвеобильны, как он… Так пошутил один из высоколобых московских читателей специализированного педагогического журнала, показывая номер коллеге из Бишкека во время конференции о языке, приуроченной ко дню рождения Пушкина. Тот понимающе усмехнулся, мол, много и у вас бесполезных умников.
Но другой читатель подшил статью к своей папочке и пошел к своему начальнику. Начальник был не академик, зато целый генерал. Читатель тоже не состоял в профессорах, у него имелись другие заслуги и две звезды на погонах. В папке наш уже упомянутый подполковник ФСБ принес к генералу свои аргументы к предложению срочно открыть дело об антипушкинистских акциях.
– Вы сдурели? Перегрелись на солнышке? Вы хотите меня убедить в том, что между бегством американцев из Кабула, дуреломством пары школьников и спецоперацией украинцев есть прямая связь? – по-генеральски, конечно, но, в общем-то, по-домашнему пожурил его генерал. А когда подчиненный уперся и принялся раскладывать аргументы из папки и доказывать наличие связи между фокусами школьников в России и ни больше, ни меньше масштабной провокацией Запада на Украине, что-то вроде Бучи, только намного крупнее, генерал послушал, послушал, а потом шепотом, змеей прошипел, что с него хватит фантазий. Если есть факты, кто, когда, где и на чьи деньги – предьяви. Если нет – работай. И будь попроще, подполковник. А пока открывать дело внутри страны – не по Сеньке шапка.
Читатель в погонах, впрочем, ничуть не обиделся на генерала. Он иного не ожидал. После этого очередного отказа с чистым сердцем он отправился к профессору Громаде. «Значит, все правильно. Значит, пойдем другим путем. Значит, действительно, государство – это я».
А в те же дни, в другой стране, в Германии, встретились два мужчины, оба – еще в соку. Один, крепкий, мощный, лет тридцати пяти – сорока, был крив на один глаз. Весь его облик говорил о его решительной натуре и склонности к авантюрам, что подчеркивал страшный шрам у глазницы. А черты лица и разбитная, растоптанная походка указывали на обилие в его венах крови восточных славян. Второй, сухощавый, точный в движениях, обладал обоими глазами, одинаково холодными, серыми. Этот второй, средних лет, производил впечатление человека уже многоопытного, расчетливого, выдержанного. Можно было бы признать в нем островитянина, потомка вечных мореманов и воинов, если бы не борода и не смуглость кожи. Пакистанец? Нет, британец, долго живущий в Азии… Каждый из мужчин перед встречей оставил за собой тысячи километров пути. Один побывал в Америке, другой приехал из Пакистана. Их встреча была недолгой, но они успели упомянуть Пушкина, вовсе не будучи пушкинистами.
– Как твой американский патрон, доволен тестом? – поинтересовался обладатель синих глаз, одинаковых, как одинаковы два британских пенса.
– Главное, что доволен я. Операция «Отелло» начинается.
– Хорошая месть за «Азовсталь»[4].
Единственный глаз славянина вспыхнул зеленым мерцающим огнем.
– Глупость сказал, мой каштанчик. Что месть? Удел дураков. Что «Азовсталь?» Комар тоже кусает перед смертью…
Сероглазый улыбнулся одними губами. Они еще поговорили и разошлись. Синеглазый спешил, и ему было не до Пушкина. А одноглазый, оставшись наедине с собой, продолжил начатый разговор. Да, в масштабе всего задуманного ими те антипушкинские акции, которые прошли в России, – это пылинки, о которых можно было бы и не думать, если бы не личная его, одноглазого, ненависть к Пушкину и страсть проверить в деле, справится ли созданная его волей машина, его могучая механика, искусственный интеллект, взятый им в союзники, с лирической основой русскости, с ее ненавистной исторической непрерывностью, с ее возобновляемостью благодаря токам подземных вод, питаемых невысказанным, не до победной точки высмеянным, не, не, не… Одноглазый с определенным превосходством окинул мысленным взглядом своего недавнего собеседника. Превосходство его было основано на понимании, что синеглазому не доступно знание того, что дано ему самому – русское возможно победить, высушив подземные токи, убив неуловимость слова, лирической строки с пропущенными, сдержанными в груди звуками. Высушить эти токи, заменить окончательностью, если надо – то пошлостью, грубой остротой, расколотить подземный грунт на молекулы и собрать заново, вместе по порядку, нет, в порядке, установленном искусственным интеллектом, – чтобы каждый увидел себя сочинителем стихов и жизней, – вот тогда ненавистному Пушкину конец. Конец русскому. Синеглазый знает, что победить врага можно двумя способами – уничтожить физически, как европейцы уничтожили ацтеков и инков, как Гитлер постарался уничтожить евреев, а Ататюрк – армян, или же победить их способность существовать как евреев, армян, индейцев. Победить их сознание. Он молодец, синеглазый, в нем – столетия опытов побед. Но он не понимает русского. Он убежден, что русские, конголезцы, ацтеки – это одно поле для применимости модели, и лишь подходы должны меняться в зависимости от особенностей форм черепа. Нет, ему не дано понять источника жизненности русскости. Для этого надо быть так близким к русским, как близок он сам, одноглазый, назвавший себя Яго.