Британец Хамид побывал в Кундузе, в новой ставке Черного Саата. Ему нравился Кундуз. Нравился даже ранним летом, когда сухая жара днем обжигает кончики пальцев, и нет счастья выше, чем насладиться утопанием в мякоти шерханбандарского арбуза. Никакая женщина не удовлетворит страсть сладострастия так, как арбуз, взятый на рынке Кундуза ранним летом. Но не из-за одного лишь вкуса простого счастья разведчик выделял этот город. Хамиду, как всякому иситинному британцу, знаки истории небезразличны там, где ступала нога соотечественника-имперца. Узбекистан – вот желанное жизненное пространство той империи, которую всерьез вознамерились возродить лондонские пэры. Узбекистан – новый центр Азии. Кундуз – столица древнего узбекского ханства. Здесь каждый камень хранит дух истории набегов и войн, порабощений и мнимых освобождений. Отсюда, из Афганистана, пойдет новое завоевание Азии – не силой смертоносного оружия, а необоримой силой манков свободы, благополучия, родства с Адамом – силой игры на тех струнах, которые движут рабом изнутри его. Раб не оттого раб, что он – в рабстве, а от того, что он раб по рождению, по тому списку кодов, который заложен в его генах и в его рационе страстей. Поэтому – Кундуз. Хамиду несложной интригой удалось добиться того, что Черный Саат и весь его отдел, подчиненный Саваджу Ханани, перебрался из Кабула сюда, на север. Для этого потребовалось немного сгустить краски, информируя американских коллег из отдела Смоленса о новых китайских друзьях Саваджа. Кстати, среди множества доводов решающим оказался простой аргумент, что в Кундузе проще обеспечить электричеством суперкомпьютер Чеченца. Ни хананисты, ни американцы не заметили подвоха, а, напротив, сами были готовы приписать себе такое разумное решение ввиду его многочисленных резонов. Но Хамид видел уже тот день в будущем, когда Кундуз объявит себя столицей нового ханства и нового народа, пред стопами которого падет Азия. Он даже представил себе, что это будет весенний апрельский день, это будет годовщина Саурской революции или же день окончания Навруза…
Британец пробыл в Кундузе два дня. Как обычно, он представлялся пакистанским предпринимателем и географом, но в новом офисе у Черного Саата он не таился. Посторонних там не было, только сам Саат и его помощники, Чеченец и старый его соратник, террорист из гнезда Назари, по прозвищу Профессор. Хамид в своих расчетах принял допущение, что с Професором работают американцы и это засланный казачок Смоленса – по крайней мере, ему было известно, что не британцы поспособствовали его освобождению из тюрьмы и возвращению в Афганистан. Кто же, если не американцы? Немцы? Агентура в Германии, в БНД, не подтвердила такой версии, хотя источник в Кабуле указал на то, что Мухаммада трудоустроила международная организация, где верховодят немцы. Порядка ради, Хамид запросил досье на связи Профессора и потребовал обратить особое внимание на его контакты с немцами. Досье надлежало доставить ему срочно.
В Кундузе Хамид сразу занялся делом. Он проинспектировал Чеченца, ознакомился с тем, как идут дела по профилированию русских, и остался доволен тем, что это профилирование машина, которую Яго с Чеченцем назвали глобальваффе, а ему самому больше нравилось обозначение «Рубик», осуществляет уже на мелких группах – на уровне районов и средних уездных городов. Он даже задал для примера область – ему вспомнился Великий Новгород, откуда пошли по варварским территориям варяги, подарившие исконному врагу короны и государственность, и вражду княжащих братьев, и то, что его профессор истории в Кембридже называл «гамлетовской трещиной» России – соперничество двух Русей, Южной и Северной. Хамид ткнул в карту области на большом планшете, где значилась под крупной точкой надпись Borovichi. И почти мгновенно, не успел он пригубить чаю, перед ним в разных частях экрана возникли восемь разных профилей, четыре – женских, четыре – мужских, по четырем категориям – ребенок, молодой житель, житель средних лет и пожилой типичный обитатель тех мест. Британец потыкал в фигуры, поиграл с ними под руководством рыжебородого – образцы говорили по-русски, шутили, реагировали на те или иные ситуации и мемы. А потом программа показала, как она «ломает» то, что в методических пособиях, хорошо изученных Хамидом, было обозначно как «базовый миф», а тот самый профессор называл скелетом идентификации. Ломка осуществлялась с помощью конструирования последовательностей мемов, которые подбирались под профиль. Хамид, хоть и владел русским вполне сносно, тут испытал затруднения, потому что мемы содержали такие местные оборотцы, которые, он был уверен, не всякому русскому-то понятны. Студень из мозговых косточек, из переиначенных песенок, анекдотов, скабрезных историй – пояснил Чеченец, видя, что куратор «поплыл». «А Пушкина на этом профиле сможет поломать?» – вспомнив встречу с Яго, поинтересовался Хамид, игрок по натуре. «Айн момент», – щелкнув пальцами, согласился принять игру рыжебородый и снова стал колдовать над техникой. Все это время Черный Саат и Мухаммад молча наблюдали за происходящим, каждый – по-своему. Саат обрел выражение сановитой значительности и уже поглядывал на Чеченца как на своего радивого подчиненного. Хамид это, конечно же, отметил про себя и не применул подцепить его. «А вы, почтенный устат, сумеете сломать Пушкина в этих русских горожанах мелкого пошиба?» – по-английски спросил он. Саат оглянулся на Мухаммада, но тот отвел глаза. Тогда он указал на Чеченца и высокопарно заявил на пушту, что нет такой сущности в мире неверных, которую не смогли бы превратить в красную глину, а из глины слепить новую сущность гончары Аллаха, его волей оказавшиеся вместе на священной земле пуштунов. Хамид не удержался и уточнил, встречался ли Саат хоть с одним Пушкиным, а когда в ответ услышал, что этих Пушкиных за месяцы испытаний в Москве им с Мухаммадом хватило бы на десять жизней, то уколол гордеца ниже пояса: «А гончаров Чеченец смог бы слепить по моему указу?» Хамид отдавал себе отчет, что такой заход у Саата, в его вотчине, при его человеке Мухаммаде – это вызов, и вызов опасный даже для того, кто уверен, что собака не сомневается в том, кто ее хозяин. Дразня ее в ее будке, самый дерзкий хозяин не может знать наверняка, что она его не укусит. Однако Хамид обожал такие финты. В конце 1990-х, еще студентом, он побывал на российском Кавказе, где довелось сплавляться на каноэ по бурным ледяным горным речкам. Как ему по душе пришлась лихость диких тамошних инструкторов и какими бешеными, завистливыми глазами они глядели на то, как он, иностранец, европеец, британец, превосходит их в дерзости финта, несясь на риф, на камень, и только в самый крайний миг отворачивая от него задраный нос лодки. Вот и теперь, выдержав короткую паузу, он продолжил фразу, уже на пушту: «Например, вот его?» – и указал на Мухаммада. Саат прикрыл веки и огладил бороду, снова черную как смоль, пропитанную ароматным маслом, доставленным ему из Ирана. Темная кожа на лбу сложилась в морщинах. Хамиду послышалось, что она хрустнула, как старая пергаментная бумага. «Устат Мухаммад у нас занят государоственным делом. Он изучает информатику, а, помимо этого, он оценивает опыты иностранцев, чтобы у нас было много-много своего электричества, и вот эта машина не требовала бы делиться с ней своим теплом жителям этого города. Какой план ты сейчас изучаешь?» Мухаммад поправил очки на крупном носу и коротко ответил: ГОЭЛРО.
– Да? Это же план Ленина, советский план? А поучаствовали американцы, очень сильно поучаствовали. Это они воссоздали нам врага. Вы знали об этом, Профессор?
Мухаммад покачал головой. Нет, он этого не знал. И ему это не интересно, потому что здесь нет ни Иртыша, ни Ангары, ни Волги, ни Енисея. Поэтому он, Мухаммад, некогда простой инженер, получивший задачу обратиться к великим опытам, мучает себя вопросом, силится понять, как происходит, что в охваченной разрухой огромной стране в голову человеку приходит немыслимый план, и он осуществляется. И он убежден, что даже если бы там не было Енисеев и Иртышей, то тот человек все равно нашел бы способ зажечь свои лампочки. А если правда, что в осуществлении помогли враги, американцы, то тем удивительнее и величественнее подвиг его ума. Замысел, замысел, вот чего не хватает его, Мухаммада, стране. Огромный инженерный замысел, равный высоте гор Гиндукуша и яркости солнца в эти летние дни в Кундузе. А то, что Амударья – не Ангара, он знает. Но и век XXI – не XX век. Вот сложная машина в руках Черного Саата, она научена сама искать решения, не спрашивая совета. Он, Мухаммад, конечно, этого не произнесет вслух, но, по его мнению, бестолково используется ее электронный мозг, не на те задачи его направили. Вот бы машина подсказала, как Мухаммаду найти тех, в чьих умах возникнет колоссальное инженерное решение? У индусов? У китайцев? Нет, скорее, у русских, и в этом – загадка его, Мухаммада, пути осознания мира. С кем воюешь на смерть, от того ждешь разгадки. Ему становилась все более понятна давняя история взаимосвязи его учителя Керима с русским писателем Балашовым. Становилось все яснее, что война на смерть – это как любовь, и это – как обмен семенем между мужчиной и женщиной. Семя – это информация, которую не передать никак иначе. Война – тот способ восстановить обмен информацией, когда другие способы, способы любви – исчерпаны. Поэтому не следует ждать подсказки в спасении от железа. Только объединение любви и ненависти принесет ответ. Это испытание для человека и человеков, которое никогда не станет испытанием для машины.
– Что вы молчите, устат? – удивился британец. Он привык к тому, что афганца, как русские говорят, хлебом не корми, а дай поумничать. В этом деле они мастера, не жиже немцев.
– Он думает, все время думает. Он же профессор. После того как возле него граната взорвалась, он уже академик, – пошутил Чеченец, и Хамид, один только раз, но еще раз внимательным взглядом оценив, запомнив Мухаммада, оставил его в покое и вернулся к адской машине.
– Раз он молчит, то мы с вот этими еще поиграемся, – указал на экран британец. По его требованию Чеченец побудил программу создать восемь фигурок жителей соседнего русского региона – из Пскова. Он вспомнил о давней вражде двух княжеств.
– Пускай твоя адская машина соберет мне вот этих (он ткнул в Псков) и покажет кубик Рубика в действии. Разбери мне тех и этих, и собери из них знаешь кого? Злого северянина, с каким-нибудь мифом о родстве, ну, скажем, с великим Укром. Псковоновгородец – враг всего русского. Вот так. Сделай, чтобы он еще их Пушкина сюда притянул, чтобы его тоже возненавидел.
– Не знаю, это уж мудрено, может перегреться, – заерзал рыжебородый. Он в таком запросце учаял подвох и недоверие к своему гению. На что ему-то дался Пушкин? То Яго с Пушкиным, теперь этот экспедитор…
– Запускай, Чеченец, показывай, – Хамид здесь распоряжался, – Русский полководец говорил, что тяжело в учении, легко в бою. А он знал толк в воинском деле. Мы уважаем достойных врагов. У нас он удостоен чести быть на одной высоте с адмиралом Нельсоном, если тебе что-то говорит это имя.
– Сделай, как он хочет! – приподнял и себя вровень с гостем Черный Саат, и Чеченец, хмыкнув под нос смачное ругательство, принялся задавать новые параметры. Поиск занял у искуственного интеллекта чуть больше пяти минут. Такого еще не было, и Черный Саат занервничал. Это не ускользнуло от Мухаммада. Его удивила собственная приметливость, ведь еще не так давно он видел в себе инженера, начисто лишенного тонкости к настроениям ближних. А теперь все чаще и чаще он замечает в себе признаки души высокого назначения (такое словосочетание он придумал сам, когда после прочтения письма Керима Пустынника вспоминал его уроки, суть которых прежде ему не была открыта). Что это? Воздействие Пустынника, или истинная зрелость, которая и должна заключаться в том, чтобы изменять суть долгого прошлого ввиду отсутствия долгого будущего? Или это следствие той брошюры о новом человеке, которую, получив из рук Саата, он все читал и читал, силясь понять. Так силился, что роговые дужки старых очков натерли мозоли за ушами… «Мечты – это неверная форма организации жизни. Новый человек не будет мечтать». Так там сказано, и это утверждение не давало и до сих пор не дает ему покоя, хоть он несколько дней назад и избавился от брошюры, перекинул ее, что горячий каштан, в чужие руки при первой возможности, чтобы не бурила в нем, в его мозгу и сердце, дырочку для новой веры в нового человека, чтобы не звала довериться Саату безо всякой меры новая пустота, сквозящая в эти дырочки… Ладонь под каштан подставил большой немц, Клагевитц, как раз оказавшийся в Кундузе, и Мухаммад воспользовался этим обстоятельством, подсунул ему книжечку, чьи страницы все еще хранили запах чистой воды. Но разве не является сутью чистой воды как раз мечта о чистоте времени? …Всякому известно, что даже крохотное изменение угла зрения на удалении в сотню миль меняет горизонт. А на тысячу миль? Вот оттуда определить бы, чернеет ли собственная эта душа высокого назначения вблизи Черного Саата и коварного голубоглазого типа? А если проще, то правильно он поступает или нет, прибившись к Саату? Только в преддверии исчезновения раскрывается сущность существования. Некогда эта формула служила ему объяснением воли к смерти и подкрепляла его личную волю находиться среди смертников Зии Хана Назари. Мухаммад сам, своими ушами, слышал эти слова – сущность существования раскроется в преддверии исчезновения – из уст Великого Воина Ислама, и он кожей помнит до сих пор, как благоговейная дрожь пробежала вдоль позвоноков. Да, тогда ему, его инженерной душе, на самом деле хотевшей пожить и увидеть, как заработают на его земле огромные умные машины, требовалось побуждение к воле быть среди смертников. Но позже, в тюрьме, он осознал, что потребность в воле к смерти коренилась в неверии, будто умные стальные машины когда-нибудь заработают на его земле на пользу людей, на пользу ее, земли, обитателей. Он не верил в победу добра. А теперь? Теперь Мухаммад по прозвищу Профессор иначе видит смысл слов о сущности существования в преддверии исчезновения. Простота. Простота ограниченности. Счастливая ограниченность человеческой перспективы. И вот даже эта простота – под угрозой. Мухаммаду, когда-то испытавшему соблазн упростить замысел Аллаха до инженерного проекта, до механического устройства жизни окончательной, устойчивой, исчерпавшей войну, – жизни, основанной на связи честных верующих людей и умелых, послушных и всемогущих немецких машин, теперь даже смешно собственное давнее заблуждение, но тем более ему не до смеха, когда это же заблуждение является к нему в новом обличии. Новое обличие – адская машина рыжебородого, которая, вместе с самим Чеченцем, вместе с Черным Саатом, будучи инструментом в руках гостя-пакистанца, служит тому же заблуждению – заблуждению о возможности окончательного устройства мира по инженерному плану, который они назвали искусственным разумом. И хозяин – не пакистанец, Мухаммад стольких пакистанцев повидал на своем веку… Этот Хамид – британец. Хамид – бесконечный опыт власти, власти как таковой, власти ради идеи власти, ради верховенства власти, перед которой трепещет даже Черный Саат. Сотый Адам? Сотое имя Аллаха! Тайное имя… Вот ради чего. Окончательная власть, исключающая способность мечтать о другом. Идея окончательной власти, которая превзойдет идею Бога!
Все это даже не обдумалось кусок за куском, как съедается и переваривается тяжелое мясное блюдо, а пронеслось птицей, огромной птицей, и унеслось ввысь, забрав с собой частичку духа Мухаммада Профессора. Ясность. Счастье – это и ясность…
…А Хамид остался доволен тем, какого субъекта сконструировала машина. «Псковоновгородец нового типа. Модель „Анти-Пушкин–2022“» – так пошутил Чеченец. Он – любитель пошутить, он – пересмешник. Такие Мухаммаду теперь, после тюрем, особенно не по душе. А Хамиду – совсем наоборот. Насмешка – та кислота, которая способна разъесть любую душу, в которой есть продолговатая полость нерва, пригодная для того, чтобы там поселился опасный герпес чистоты. Хамид, не по годам опытный людовед, наблюдая краешком глаза за Мухаммадом, определил высокую степень отторжения, которую тот испытывает к своему нынешнему молодому компаньону. Что это, ревность к Черному Саату, приблизившему Чеченца? Или это та самая душа ожила в смертнике от тюремной сырости и безграмотной работы с ним америкашек или бошей? Лучше бы первое.
Да, Хамид остался доволен «Псковоновгородцем–2022». Искуственный интеллект сумел найти расшивки и спайки, и ловко использовал три истории, им же сочиненные. Одна о том, как масоны управляли Пушкиным в Михайловском. Вторая – о том, как псковские нынешние чиновники разворовали миллиард, который ЮНЕСКО выделил на то же Михайловское. А третья – о том, как новгородский воитель Рада, свободный человек и последний варяг, скрылся у Псковского озера, в Приозерском ските, от опричников Ивана Грозного в месяцы кровавого геноцида, учиненного московитами над новгородцами. Пережив царев розыск, он тайно взял себе в жены псковичанку Софию, и от них пошел тайный род воинов-варягов, истинных русских, которые всегда противостояли Москве. Эти истинные русские – псковоновгородцы, обладают особыми качествами – они немногословны, белокуры по большей части, они склонны к военному делу и к математике, они чрезвычайно озабочены нечистоплотностью русских попов и русских чиновников, они настроены жить общиной в чистоте и в эко-системе. У них есть своя книга, вместо Библии… В книге высказано пророчество, что в 2022 году придет их час, это час сотого Адама, час нового Апокалипсиса, когда народ сбросит тайные и явные оковы и возьмет власть низшую и высшую на землях Рады. И так далее, и так далее. (В одном машина допустила ошибку – указав, что великий защитник русских от бесов-большевиков, генерал Андрей Власов был потомком Рады, и его место рождения – Великий Новгород – тому ясное подтверждение. Но Хамид прекрасно понимал, что, по нынешним временам, где будет приписано родиться Власову, там он и будет рожден сто пятьдесят лет тому назад. К тому же нет никакой проблемы развить легенду псковоновгородца и включить в нее еще одну ветвь, приплетающую и Нижний Новгород… К примеру, так – внук Рады отправился в Нижний и там завел себе сто жен – вот и все). Хамид больше часа тестировал псковоновгородца на разных тестах, вплоть до видеороликов в ютубе и тиктоке, в которые машина запаковала соответствующие послания-мемы. Черный Саат устал и даже вздремнул, иногда для вида приоткрывая веки и изображая, будто следит за происходящим.
Когда, наконец, испытание закончилось, Хамид обратился к Чеченцу:
– Дружище, а почему Рада?
– Потому что моя машина в отличие от русских знает, что первым Адамом был Укр. А собрание Укров – это Рада. Я думаю, так это сработало. А, может, иначе. Кто ее знает, что там, в ее мозгах. Одно в ней плохо – ей деньги не нужны. Только электричество ей подавай. Зато жрет его, как голодный дейханин, дорвавшийся в чайхоне до копеечного плова.
– Да, классно, ребята, все это классно. Как вам это, уважаемый Профессор? Впечатляет? Вы же скоро найдете неисчерпаемый источник электричества, устат? Или нет? Аллаху ведь нипочем закон Карно!
Мухаммад прикрыл веки в знак согласия. Да, впечатляет. А что дальше? Ведь так же эти ребята сконструируют пуштоуйгура и направят на Китай или… Или? Стоп!
Его поразило, что ответ на вопрос, который он многократно задавал себе, может быть прост. Чем обязаны они с Саатом своим освобождением и возвышением? А не тем ли, что вот этот конструктор поручит или уже поручил рыжебородому мерзавцу создать из них с Саатом, как из образцов, из носителей генов, опытов и привычек, прототип нового народа для новой войны?
И, словно подтверждая эту его догадку, Хамид с холодной улыбкой поинтересовался:
– А как вы полагаете, Профессор, немцы – подходящий материал, чтобы собрать комбинацию из борца за демократию, свободу выбирать пол, за спасение климата и из потомка Зигфрида? Из вот таких двух профилей? Я ненавижу, но уважаю Вагнера. Мне больно смотреть, что происходит с великим европейским народом. Сумрачный германский гений. Знаете, кто такой Зигфрид? А Вагнер? Вы же много с немцами работаете. И долго были в тюрьме в «Оссендорфе». Я слышал, там большая библиотека, и вы давали заявки на книги по истории Германии. Хотя чаще вы интересовались инженерией и естественными дисциплинами. Возможно, тюрьма сделала вас самым образованным человеком Афганистана, Профессор. Что ж, многие советские конструкторы и ученые в горбачевские годы делились своими историями, из которых следовало, что их главные университеты состоялись в сталинских лагерях. Так как, можно?
Мухаммад, конечно, понял, что гость демонстрирует свою осведомленность о нем. Соперничает с Клагевитцем? Хочет перевербовать?
– А зачем нам нужен такой немец? И как придуманный прототип перенести в мозг и в сердце живого человека? – в ответ спросил он. Да, ему не безразлично, что происходит на его глазах по прихоти или по плану гостя. Он силился понять, как от прототипа, по заданным профилям, от иллюзии или, как это определяет укоренившийся англицизм, от виртуального создания – от прототипа псковоновгородца или укропуштуна, или зеленого исламиста-смертника, или еще кого-то Хамид с Чеченцем вознамерились перейти к производству реальных людей? Как они скрестят неведомых им новгородцев с псковичами, зигфридов с нынешними энди и оливерами? А если мухаммадов и саатов с радами и с украми? Как? По нему видно, что он уверен во владении инженерией этого «как». Вот что сулит глубокое беспокойство старому сердцу.
Хамид не задержался с ответом:
– Это просто, хотя кажется сложным. История человечества – это история противоречий, и мы ее хорошо изучили. Нет двух людей без противоречий. Адам и Ева – это уже противоречие. Мать и сын – это уже противоречие. А если есть противоречие – то есть простой способ разделить. Мы сумели из прежних немцев сделать нынешних слабаков, но на это ушли годы и две войны. А для того чтобы из русских украинцев сделать антирусских – потребовались только годы, и не так уж много лет. Но теперь мы усовершествовали технологии, мы не только умеем быстро разбирать представления людей о самих себе и об их общностях на части. Мы уже умеем собирать из частей конструкции. Вы, устат, даже не представляете себе, как легко транслировать на живую массу тех же псковичей новое представление о себе, если созданы прототип, формирующий миф и прямой канал трансляции… Но вы только в начале пути, уважаемый Саат поможет вам убедиться в этом и овладеть инженерной частью дела. Так ведь? Кстати, Профессор, сам человеческий материал стал более податлив и хрупок. Это уже не мягкая красная глина, Профессор, это пенопласт. А новый «зеленый Зигфрид» нам пригодится, если Укр слишком зазнается… Вам доступен смысл моего ответа? – обратился к Мухаммаду Хамид, при этом выразительно глядя на Чеченца.
Тут Мухаммада поддержал Саат. Ему надоело, что гость ведет себя уж больно по-хозяйски.
– Довольно про немцев. Поведай нам о цели твоего приезда, чтобы мы не тратили золота времени на пустые слова о выходцах из земли безбожников и геев. Скоро само солнце соберется на покой, а мы не знаем, что хотят сообщить нам наши друзья в Кветте.
Хамид не стал лезть на рожон с немцами. Ничего, еще успеет прощупать и поворочить на вертеле этого Профессора.
– Твоя правда, опять и снова твоя правда, мудрейший Саат. Но ты же простишь меня за мое любопытство? Друзья в Кветте испытывают едва ли не большее любопытство к работе, которую делаете вы в Кундузе, чем я. И не праздное любопытство. Очень скоро все, что делается, будет использовано и переменит сущности вещей. Власть – это то, что способно изменить сущности вещей. Мы с вами создаем новую, истинную власть. И с этой целью мы с вами, Саат, поутру отправимся в Кветту. Там нас ждут на совещание старейших знатных родов.
Встретив затуманенный, усталый и даже недовольный взгляд Черного Саата, которому никуда неохота ехать из расположения собственного штаба, Хамид добавил: «А вас к тому же ждут взносы от тех, кто ценит ваши заслуги и Вашу, нашу работу, устат. А еще туда прибудут генерал Джамшин и молодой Кундузи. Пришел его час оправдать надежды». В голосе гостя зазвучала стальная струна. Так говорит тот, кто знает, что ему нельзя отказать.
Абдусалама одного привезли в тот самый лагерь под Кветтой, где он получил путевку в Большую Смерть от самого Ахмада Джамшина. Поэтому он не удивился, когда увидел в шатре двух магнатов их непростого дела (так он стал называть таких выдающихся людей, людей, достигших больших высот в тайном властвовании над миром). Один из магнатов – усатый генерал пакистанской разведки по имени Ахмад Джамшин, второй – тот бородач, которой отправлял его на первое большое задание, в Москву. Он не удивился, но, верный привычке чутко следить за собой, заметил учащение пульса. Это от волнения. Да, он еще не знал, но уже проведал, что его день и час настали. Привезли его одного, без брата, без куратора лагеря – значит, это точно его и только его час.
Генерал-пакистанец восседал в кресле, а когда ввели молодого человека, поднялся ему навстречу и подал руку для пожатия. Потом осмотрел с головы до ног, как знающий хозяин – скакуна, остался доволен, похлопал по плечу поощрительно. Затем подвел к бородачу. Абдусалам обратил внимание на то, что со времени их прежней встречи у Саата борода еще круче почернела, а бока и живот изрядно прибавили жирка, добавив сановитости. Саат не улыбнулся, не выказал благожелательности при виде знакомца, не встал ему навстречу с кушетки, а просто протянул ладонь для поцелуя. Абдусалам пригубил ее, слегка оцарапавшись о перстень. В тот раз перстня не было, вспомнилось ему.
С магнатами был еще один, помоложе, и этот третий вызвал необъяснимую тревогу. Собака учуяла волка. Третий тоже остался сидеть, но не тянул руки. Он только наблюдал за молодым боевиком, но не как Джамшин, не оценивая, а как будто уже зная его будущее. Или будущее вообще. «Он тот, кто создает будущее», – сказал себе Абдусалам и присвоил ему имя – Алим[175]. И Абдусаламу захотелось служить не Джамшину, не чернобородому афганцу, а этому волку…
Ахмад Джамшин проявил заботу о госте, повелел напоить его прекрасным гранатовым соком, расспросил о настроении и о делах, пообещал сытную еду, которая ждет его после того важного разговора, ради которого они собрались. Затем пришел черед Черного Саата. Тот выступил критиком и неприятным, скрипучим голосом принялся разбирать просчеты, которые люди Абдусалама допускали в Кундузе, а затем в Москве. Видно было, что он сел на своего конька, когда получил в руки подробные отчеты об обеих операциях. Абдусалам внимательно слушал его и не испытал ни страха, ни гнева. Он изобразил покорность и был уверен, что за таким разбором не последует изгнания из шатра магнатов. Наоборот, ему указывают на ошибки, чтобы поручить новое и очень ответственное задание. Его передаст ему третий по имени Алим. Он не ошибся и в этом. Когда экзекуция закончилась, чернобородый сановник откинулся назад и снова протянул ладонь для поцелуя, на этот раз изобразив приветливую улыбку. А Джамшин указал на третьего:
– С тобой теперь поговорит один на один господин Хамид. А затем мы вместе потрапезничаем.
– Пойдем во внутренние покои, Абу Кундузи. Звучное имя дали тебе, – так прозвучали первые слова, которые услышал Абдусалам от хищника.
Они удалились из шатра в помещение, которое правильнее было бы назвать бункером. Там хищник усадил Абдусалама за стол, напротив себя, как при допросе. Предупредил, что за каждое слово, услышанное здесь, многие готовы отдать мешки злата и пролить реки крови. Но, выдержав паузу и ощупав молодого человека серыми лазерами, слой за слоем, как будто создав его голограмму, он продолжил – два таких уважаемых человека поручились, что для Абдусалама верность и вера выше матери с отцом, а уж злата и крови – тем более.
– И еще третий, в далекой Европе, высоко оценил тебя. Хочет поручить тебе непростое славное дело. Слава – это же твой залог? Так ведь? Жаждешь славы больше жизни? – заявил Хамид. Эти слова не требовали от Абдусалама ответа, однако тот, будто помимо своей воли, дерзко обратился к новому куратору:
– Я жажду определить будущее. Вместе. Возьмите, не подведу.
– А какой капитал ты готов вложить? Твою жизнь? Это очень малый капитал, Абу Кундузи, – встретил слова молодого человека жестким вопросом британец, как встречает хороший боксер джебом налетающего на него противника.
– Будущее открыто лишь тому, кто уже мертв. Это мой капитал, – гордо приподняв подбородок над уровнем стола, произнес Абдусалам.
В глазах Хамида вспыхнул холодный гелий азарта. Первоначально план состоял в том, чтобы бросить смышленого и хорошо натасканного таджика на Керченский мост в качестве исполнителя, командира второй, запасной группы. Формально план составляли украинцы с американцами Смоленса, но без Хамида и его коллег Яго и его люди шага не сделают. Хамид же основную группу взрывников собирался отдать под начало проверенного, тертого диверсанта из иранского Азербайджана. Но теперь он снова воспроизвел в памяти разговор с Яго и догадался, отчего украинец в собственном плане отвел этому Кундузи особенную роль. И он мгновенно изменил прежнее решение. Что ж, пускай Яго ответит за свою креатуру… Хамид решил назначить молодого Хорасани оператором обеих групп, основной и запасной. Это шло вразрез с правилами ведения диверсионных операций, группы должны были действовать автономно друг от друга. Тем не менее, глядя в темные зрачки Абдусалама, британец укрепился в уверенности – эта ставка выиграет.
Не прошло и минуты, как он уже излагал обширный план, давал адреса возможных помощников и участников обширных сетей, их возможные роли, способности и роды занятий, указывал локации схронов, возможные пути легализации и подходов к огромному красавцу-объекту. Хамид так и сказал: красавец-мост. И показал фотографии, планы с различных ракурсов, объяснил особенности конструкции. Тратить время на объяснение политической величины этого объекта он не стал, а вместо этого использовал подачу самого Абдусалама.
– Кто хочет жить мертвецом, должен убить красоту, – родил он фразу, которая понравилась ему сама ввиду ее целесообразности, соразмерности обстоятельствам места и времени. Не в последнюю очередь он примерил ее на любимого Оскара Уайлда, и она села на его фигуру не хуже «Философии костюма».
– Необходима инициация, – ответил Кундузи.
Тогда Хамид проэкзаменовал его по всему, что рассказал, проверил мельчайшие детали, не затерялись ли они в складках памяти. Но нет, парень действительно тренирован, как индийский шахматист, приметлив и обладает памятью, цепкой, как обезьянья лапка. Тогда Хамид устроил второй круг проверки и предложил поиграть, с ходу дать два-три плана проведения операции, а сам, на каждом шаге, создавал препятствия. И в этом таджик показал себя молодцом. Только после этого британец изложил план действий молодого человека, то, куда и когда ему с новыми документами надлежит отправиться, чтобы получить документы и начать готовить не игру, а дело. Цель операции – не просто подрыв моста, а его уничтожение в нужный день и час. День и час будет назначен Абдусаламу, когда придет время.
– Я возьму своих? – спросил он.
– Нет. Ты можешь составить из них группу, если считаешь их готовыми к такому делу. Но ты теперь – невидимка, ты – над ними. Ты уже мертв и должен мертвым сохранить себя для еще более великого и славного дела.
Абдусалам возвел глаза к потолку.
Генерал Джамшин и Черный Саат, конечно, не дожидались окончания долгого разговора двух гостей. Они давно чревоугодничали, ни в чем себе не отказывая. Как раз подали сухой афганский плов с зеленью и с зеленым чаем, когда к ним присоединился британец. Саат обратил внимание на то, что Джамшина ничуть не удивило отсутствие молодого человека, он будто знал, что после беседы тет-а-тет с британцем-пакистанцем Кундузи не появится в их высоком обществе. Такое наблюдение покоробило его, в этом он увидел неуважение по отношению к себе, заместителю самого Саваджа. И Саат недвусмысленно дал понять, что рассчитывал напуствовать своего питомца и возможного наследника в великом деле Зии Хана Назари и Одноглазого Джудды. Он, самый опытный, заслуженный и великий из нынешних воинов ислама, еще должен показать молодого шахида своему помощнику, второму по значимости и по опыту Смертнику на земле, Мухаммаду. У них на Кундузи свои виды… Генерал Джамшин возвел руки к небу. Мол, на все воля Аллаха… Ему хотелось поинтересоваться, что это за свои виды на таджика у двух старых боевиков, но генерал промолчал.
А британцу, когда он вернулся к обществу, плевать было на переживания деда с бородой, вымазанной густой смолой. Плевать на то, что эта кукла, эта марионетка вообразила о себе. Плевать на то, что надумали себе Укр с американцем. И даже плевать на то, что он поставил в неудобное положение генерала Джамшина. Тот еще клоун. Мог бы получше сыграть свою роль и тоже удивиться исчезновению Кундузи. Серые глаза бесстрастно встретили яростный натиск черных глаз чернобородого и утопили его в ледяной бездне.
– Вы ознакомлены с секретным делом. И Кундузи не обойтись без Вашего совета, когда он в нем будет нуждаться, – успокоил Саата британец, острым грифелем голоса прочертив окончательность этих слов.
Из лагеря Хамид вместе с генералом поехал в Исламабад, проведя всю дорогу в обсуждении событий на Украине. Британцы и он сам приложили немало усилий, чтобы контакты между МВР и украинскими дипломатами в Исламабаде установились на уровне ближайших военных союзников. Из Карачи в Европу пошли суда с американской военной техникой, якобы брошенной Пентагоном во время бегства от талибов. Украинское посольство открыто вербовало наемников, а МВР изо всех сил помогала в этом, создав целую армию вербовщиков по всему Большому Востоку. В этом деле Ахмад Джамшин задействовал широкую агентурную сеть. Генерал и его подчиненные поднимали на этом проекте хорошие деньги, за каждого наемника платили и арабские шейхи, и американцы, и даже скуповатая британская корона. Так что Хамиду и Джамшину было о чем поговорить в пути. Британец аккуратно коснулся и «китайского вопроса». В Лондоне тайно готовили переговоры с Пекином и поддерживали контакты пакистанцев с китайцами, таким образом ставя палки в колеса американцам. Опытные британские сэры в недрах закрытых клубов уже обсуждали то время, когда короне придется привлечь на свою сторону Поднебесную в соперничестве Европы с Америкой. На прощание Хамид обрадовал генерала сюрпризом. Он передал тому прекрасную банковскую карточку черного цвета. «Что это, черная метка?» – пошутил пакистанец. «Это пропуск в европейский рай», – в ответ пошутил и британец. Одна из дочерей генерала только что была принята в престижный английский колледж и готовилась с осени надеть синюю мантию. Обнялись, приложились друг к другу щеками, генерал, как обычно, уколол Хамида усами, кончики которых из-за нанесенного на них лака были острыми, как иглы ежа. Из пакистанской столицы британец один улетел в Абу-Даби. Уже там, заселившись в роскошные апартаменты неподалеку от отеля, где соберется очередной конгресс политологов, он первым делом связался со своим коллегой, опытным Джимом Ботом, которому было поручено уточнить про связи Мухаммада Профессора в Кабуле и в Кундузе. Ответ коллеги, что работа ведется, но сейчас на очереди другие дела, его не устроил, и Хамид тем же тоном, каким он подвел черту под претензиями Черного Саата, потребовал срочно, в течение трех дней, пока продлится конгресс, передать ему список и справки на каждого, кто окажется в нем. Точка. Пинок подействовал, и через три дня британец получил шифрограмму, где в спике фамилий увидел имя Клагевитца, уже знакомое ему после просьбы Яго. Хамид не удивился. Кто, как не он сам теперь связывает несвязуемое? Русских оппозиционеров, этих кальтенбергов с их балашовыми и крамарями, и афганских смертников, выпущенные из тюрем. А Украина, Яго – они и есть его паутина, его глобальная связь… Но, что важно знать ему – это что немцы тоже в этой игре. Отлично. Поглядим, кого в тебе больше, Зигфрида или Энди с Оливером…
Среди законов природы, пока не получивших физического толкования, есть закон притяжения событий. Строго в соответствии с ним в те же дни, когда Хамид в ответ на свое требование получил шифрограмму, еще несколько человек получили ответы на свои вопросы. Балашову ответил Клагевитц. Он подтвердил писателю, что книгу про первого Адама знает их общий афганский знакомый. Кстати, добавил немец, этот знакомый занялся искусственным интеллектом и играми разума. Вдобавок он прислал Игорю скрин, фотографию обложки, титула какой-то брошюрки, название которой Балашов не сумел прочитать, поскольку оно было написано то ли на фарси, то ли арабской вязью – в этом он не разобрался и отложил на потом.
Еще одно сообщение поступило к Логинову. Оно не просто обрадовало его, а привело в состояние нравственного возбуждения. Прошлое может стать богатством, а может быть обузой. Но не может быть чужим. А у Логинова нет ничего роднее собственного прошлого… Даже Мирвайс. Даже Мирвайс не крепит связь с прошлым так, как полковник Керим Курой. И вот полковник, откликаясь на просьбу Логинова, сообщает, что летит в Москву. Значит, что-то удалось ему узнать. Но не это – главное. Главное – это само плечо Куроя. Это – союзник. Так, оказывается, не хватает союзника! Такого союзника не заменят ни рассуждения Громады, ни ухищрения Сербова… Кроме того, афганец прислал небольшой документ. Это была копия короткой заметки, появившейся на сайте ассоциации ветеранов американского спецназа. Она извещала о том, что в Индии скоропостижно скончался от укуса насекомого полковник в отставке, член правления и известный мемуарист Хашем Родни. Незадолго до трагической и нелепой смерти он объявил, что скоро опубликует новый бестселлер о тайнах, которые хранит Афганистан… Зачем афганец прислал ему эту копию? Наверняка не зря. Логинов вспомнил, что это имя – Родни – ему уже встречалось, вспомнил про папку, полученную от Курого еще во Франции, но сообразить, какие тайны американец собрался предать огласке, не сумел и решил не заморачиваться хотя бы по этому поводу. «Ладно, приедет – спросим».