– Я вернулся на «28» точку, – рассказывал рядовой с позывным «Чика».

– Не в «33»…

– А ее не было, она раздолбана. Залез туда. Там был один наш раненый боец. «Блинчик» был разделен на две части. Одна половина уже была засыпана и там, как он объяснил, уже два «двести» лежат. Тут он «трехсотый», и я залез. Но, хохлы успели засечь, куда я залез. Начал работать сначала сбросник. Во вход закидывать гранаты. Потом прилетела «Баба-Яга». Первый раз скинула, засыпало. Второй раз. Раза три кидала. Крышу не раздолбило, а вход засыпало полностью. Вот получается «трехсотый». Я его уколол. Но когда я залез, он уже хрипел. Он сказал позывной «Князь». И все. Он был «два пять четыре» (полк 254. – Примеч. авт.). В течение суток умер. Он вытек. У него голова, спина, тяжелый был. Потеря крови. А я восемь дней выкапывался. Восемь дней пробыл в этом блиндаже… – сказал Степан и засмеялся.

– Ого… – я замер.

Степан:

– Воды там немного было, еда. Люди, когда заходили, принесли с собой. Была вода, еда, сигареты. Когда вода закончилась, кисель нашел. Кисель ел, чтобы слюна выделялась. Чтобы слюновыделение было, сахар. Все это, сладкое, глюкоза, чтобы поддержать организм. И восемь дней пытался выкопаться…

– Над тобой такой накат, не сдвинешь…

– Три слоя бревен, а на эти бревна накидана земля, чтобы их не было видно. Я копал в ту сторону, где был выход. Там было все разворочено: бревна, засыпано все песком, землей. Так как у меня не было ни лопаты, ни автомата, я бежал без автомата и каску я тоже скинул по дороге, чтобы бежать легче. Все сбросил, кроме бронежилета. В блиндаже тоже ничего не было. Не знаю почему, там даже чашек пластмассовых не оказалось. Ну я так подозреваю, если все в сухпайках, то для сухпайков чашки не нужны. Пришлось копать руками. В перчатках, конечно. Но копал руками восемь суток.

– Но ты же не сразу стал копать. Первые сутки, наверно, отлеживался.

– Я был в шоке. Часа в два, три ночи все произошло.

– Кругом темнота…

Степан:

– Был, конечно, телефон, я знал приблизительное время. Связи нет, звонить не мог, рации нет, ни у него, ни у меня.

– А как бороться с теменью…

– Был пауэрбанк. У него есть фонарик. Он очень долго свет держит. Был еще телефон…

– Сутки проходят, и парень уходит…

Степан:

– Там была вырыта лисья нора. Я его туда… Потому что дня через два, через три пошел запах. Выкопанная лисья нора специально делается для таких случаев. Если тебя взрывают, тебя засыплет, но ты жив. Ты не «двести», не «триста»… И вот в эту нору спрятал, накрыл чем-то уже не помню чем. Не плащ-палаткой, а простыми спальными мешками. Накрыл его, чтобы запаха меньше. И копал… Я слышу, но не пойму, что там, на земле. То ли кассетами стреляют, то ли миномет, то ли наши, то ли чужие. Я же в блиндаже не вижу ничего, рации нет. Я слышу, как по поверхности ходят, слышу, топают. Не то, что прямо по блиндажу, а слышу где-то рядом пробегают. Под землей слышно, как бегут люди. Слышны сапоги. Но кричу, а они, видно, меня не слышат.

– Кричал, а не боялся, вдруг хохлы?

– Там уже было до лампочки, кто там…

– Что кричал: пацаны?

– Да в основном кричал не «Пацаны», а «Два пять два». Я кричал: «Два пять два», «Четыре восемь восемь». Кто знал, кто на этих позициях стоял, он бы понял.

«Два пять два», «Четыре восемь восемь»… – проговорил я про себя.

– «Два пять два! Четыре восемь восемь! Свои тут?», «Здесь свои?..». Не факт, что так…

– Ты как шахтер без отбойного молотка…

– Станешь еще шахтером… Я-то не ранен был…

– Копаешь, а земля…

– Она со сломанными бревнами. Бревна очень толстые. И их приходилось ножом еще потихоньку резать. Потому что не продвинешься. Но вот это резать, где-то наискось, где-то вырезать…

– Прорезал, землю прорыл…

– И дальше, дальше. И вот так все происходило. Такой лаз. Там еще были на выходе ящики из-под боеприпасов насыпаны песком. Их тоже все пораздробило. Очень много было дерева. Дерево нечем было ломать. И потихоньку ковырялся…

– Вот ты первый день, второй, третий день в клетке…

– Было страшно. Потом и света не было. Копал уже на ощупь.

– Пауэрбанк сдох?

– Да. На третий день, на четвертый.

– И четыре дня в темноте?!

– Дня три точно. В абсолютной темноте.

– Не знаешь, что делать…

– Да нет, глаза привыкают.

– Различаешь?

– Не то что различаешь, там «блинчик» получился метра полтора на полтора.

– Крошечная каморка…

– А что тут, все на ощупь знаешь.

– Четыре дня в темноте… А вдруг там тупик?

Рядовой с позывным «Чика»:

– Я-то приблизительно знал, куда. Там получалось: копаю, копаю, чувствую, земля твердая, то есть не засыпало, а вглубь иду. Начинаю грести в другую сторону, где земля мягче. Все равно чувствуешь: вот это насыпало, а это слежалось…

– Тем более ножом, руками…

– Да хреново! Пальцы были все разбитые. Кисти потом сильно болели.

– И вот ты роешь, роешь. Уже и надежды никакой…

– Да было такое, что думаешь: конец. И воды нету, еда-то была. Были и бич-пакеты… А вот что воды не было, это очень сильно убивало… Без воды на шестой день уже все, обезвоживание. Уже сил не было.

– Мог замерзнуть…

– Нет, там же спальники.

– Небось, голова от голода кружилась?

Рядовой Степан:

– Не знаю, темнело ли в глазах, но голова кружилась… Из-за того ли, что без воды, очень хотелось спать. Получалось, я меньше копал, больше засыпал. Я там мог и не проснуться… И вот свет начал проявляться, уже щелочка пошла…

– Надо дорыть…

– С перекурами… Это было очень тяжело, но шло быстрее. На сон времени не было и не хотелось, – оживился Степан. – Уже быстрее бы докопать! Там уже по фигу на руки: больно, не больно. Уже на все наплевать. Нужно докопать.

– Сколько прокопал? – перебил я Степана.

– Лаз метра три, пять длиной…

– Дорога жизни, – вспомнил я дорогу спасения ленинградцев в блокаду города.