Сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку, отдаваясь в висках оглушительным стуком. Я медленно разворачиваюсь.

Перед подъездом, перекрывая собой унылый двор, стоит его черный внедорожник. Из открытого окна водительской двери на меня смотрит Марат. Не двигаясь, не мигая. На его лице нет эмоций, только холодное спокойствие, и только я знаю, что за этим спокойствием стоит настоящая буря. Знаю по тому, как напряжена его челюсть, по тому, как безымянный палец левой руки медленно постукивает по рулю.

— Наигралась, Олеся? Пора домой.

Его голос звучит как приказ. Ровно. Четко. И не терпит возражений.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. В кармане пальто лежит самый важный листок. ХГЧ — 2850. Он жжет мне бедро, словно раскаленный уголь. «Скажи ему», — шепчет внутренний голос.

Если расскажу сейчас, какой будет его реакция? Обрадуется? Или это станет еще одним его активом, еще одним способом приковать меня к себе?

— Я уже дома, — поднимаю голову выше, сталкиваясь с его потемневшим взглядом. Он никогда не любил неповиновение. Правильно говорят, профессия откладывает отпечаток.

Он выходит из машины. Медленно, как хищник, оценивающий дистанцию до добычи. Его высокая фигура в дорогом костюме заслоняет серый свет осеннего дня.

— Твой дом — со мной, — он делает шаг ко мне. Воздух вокруг словно сгущается. С ним всегда так было. Марат умеет подавлять одной лишь энергетикой. — Трехдневный побег я, пожалуй, проигнорирую. Но хватит. Мое терпение ограничено.

— Твое терпение? — во мне что-то взрывается. Слезы, которые я сдерживала, подступают к горлу, но я глотаю их. — А мое доверие? Оно уже кончилось, Марат! В тот момент, когда я увидела твою Лиану на коленях!

Он отмахивается, будто смахивая невидимую пылинку. Всего лишь жест, а он уничтожает всю мою боль, все мои переживания.

— Перестань вести себя как истеричка. Она моя новая сотрудница и прекрасно справляется с работой. Ее отец — важный для меня партнер. Я не вижу причин для ее увольнения.

— Мне жаль, что ты этого не видишь, Марат, — внутри что-то окончательно рвется. Любовь живет три года? Вот уж кто-то верно установил сроки.

— Ты можешь уже напрямую выдвинуть свои требования? Я не маг, чтобы мысли читать. Если есть что сказать, говори напрямую. Обсудим и поедем домой. Хватит уже вести себя по-детски и убегать.

— Поговорить? — я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на крик. — С тобой? Ты же не слушаешь! Ты никогда не слушаешь! Ты только командуешь! «Будь моей женой». «Пора домой». Я для тебя кто, солдат в твоем личном спецназе?!

Он подходит совсем близко. От него пахнет новым парфюмом, который он сменил пару недель назад, и той несгибаемой сталью, что составляет его суть. Он привык штурмовать здания, идти вперед без страха, без оглядки. Либо победа, либо смерть. Достучаться до его сердца — все равно что пытаться голыми руками пробить бетонную стену.

— Я дал тебе все, Олеся, — его голос опускается до опасного шепота. — Стабильность. Кров. Свое имя. А ты взамен даешь мне истерики на пустом месте.

Скажи ему. Скажи сейчас. Моя рука непроизвольно сжимается в кармане, хрустит бумага. Он хочет стабильности? Он хочет наследника? Вот он, прямо здесь. Семь недель. Наша мечта. Но я не могу. Если он не хочет признавать измену, не хочет отпускать меня, то ребенка он точно не отпустит. Малыш станет причиной наших встреч и скандалов, судебных разбирательств. Не могу выдать эту новость здесь, на улице, в ссоре. Не могу сделать ее разменной монетой в этом бою. Эта новость — все, что у меня осталось. Мое. Только мое.

— Я уже сказала, Марат, что видела тебя в кабинете. С ней. Она… — слова застревают в горле, а в памяти выстреливают те самые неприятные воспоминания. — Я могу принять твою грубость, жестокость, молчание. Все могу принять и понять. Ты боец. Элита. Боевая машина. Я видела тебя в действии. Видела твою выносливость. Видела напряжение. И я понимаю, почему ты такой, но я никогда не пойму измену. Ты свободен и можешь идти и развлекаться со своей «деловой этикеткой», — шиплю в ответ, отступая к подъездной двери. — Ты сам сказал, семья строится на доверии, а у меня нет к тебе больше доверия. И не будет.

В его глазах вспыхивает та самая опасная искра, которую я видела лишь пару раз в жизни. Искра неповиновения его воле. Он делает резкое движение ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь, прижимая сумку к животу. К тому месту, где тихо растет моя тайна.

— А ну отойди от моего ребенка, бандит?! — голос матери разрезает воздух.

Марат чуть отклоняется и переводит взгляд с нее на меня. Весь его гнев, вся мощь разбиваются о ее ледяную, материнскую ненависть.

— Я приехал за своей женой, Анна Петровна, — произносит он, и в его голосе впервые за весь разговор слышится напряженность.

— Ее дом — здесь! И силой ты ее точно не увезешь. Больше я не дам тебе разрушить ее жизнь. Уезжай. Пока я не вызвала участкового. Или тебе напомнить, как ты не любишь лишнее внимание силовиков?

Они замирают в немом поединке. Два противоположных полюса моей жизни. Сила принуждения против силы защиты. Наконец, Марат медленно отводит взгляд. Он смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом, в котором я читаю не любовь, не раскаяние, а холодную решимость. Он не привык к отказам. Не привык сдаваться. Если и отступит, то только на время, чтобы снова нанести удар.

— Я приеду завтра, Олеся, — тихо произносит, резко разворачиваясь, возвращаясь обратно в машину.

Секунду спустя люксовая иномарка срывается с места, оставляя за собой клубы пыли и запах шин.

— Ну что, принцесса? — приближаясь ко мне, произносит мама, смотря на меня с тем же выражением лица, что и три года назад, когда я сказала ей, что принимаю предложение Марата о свадьбе. — Наигралась во взрослую жизнь? Говорила я тебе, Олеся! Говорила! Расписаться через два месяца после знакомства! Да он тебя, дуру, подобрал, как котенка, поигрался и бросил! Ты думала, такие мужчины женятся по любви? Он просто решил, что ты удобная и молодая, вот и все!

Стараюсь быстро снять верхнюю одежду и пройти в свою старенькую комнату, которую мы делили со старшим братом, но голос мамы все равно доносится из прихожей.

— Вспомни, как это было! Ты ему жизнь чуть ли не спасала в том банке, а он тобой, как вещью, распорядился! «Ты будешь моей женой». И все! Ни красивой свадьбы! Ни кольца! И ты, дура, согласилась!

Я достаю из кармана смятый листок с диагнозом. ХГЧ — 2850. Срок — шесть-семь недель. И медленно оседаю на пол.

Слезы сами срываются с ресниц, от осознания того, что самой радостной новостью мне даже не с кем поделиться. А самое страшное, что я совсем не уверена, что Марат должен знать о ребенке.