Олеся

Больничная палата встречает меня стерильной белизной и тиканьем капельницы. Я лежу на кровати и слушаю монотонный звук аппарата, отслеживающего сердцебиение моего малыша. Оно такое частое, такое хрупкое. Как и он сам.

Врач, женщина с усталыми глазами, говорит мне страшные вещи: истмико-цервикальная недостаточность. Шейка матки не справляется, раскрывается раньше времени. Угроза потерять его стала реальной. Я почти её ощутила.

— Шанс есть, — успокаивает она меня. — Небольшой, но есть. Если мы продержимся до шестнадцати недель, сделаем серкляж. Ушьём. Но до тех пор, Олеся Дмитриевна, никаких стрессов. Абсолютно. Только покой.

Покой. Слово, которое сейчас кажется насмешкой. Какой покой, когда внутри всё разрывается от боли?

Серый свет за окном медленно растворяет ночь, делая больничную палату похожей на аквариум с мутной водой. Боль притихла, превратившись в глухую, ноющую тяжесть, а тишину внезапно нарушает скрип двери и приглушённые голоса.

Ко мне подселяют соседку. Девушку, на вид не старше меня, скорее даже младше. Хрупкая, с испуганными глазами и аккуратным, уже заметным животиком под простеньким халатом с протёртыми когда-то ярко-красными цветами.

— Анастасия, осторожнее. Ваш муж скоро подъедет, — говорит ей медсестра, и слово «муж» отзывается во мне тупой, знакомой болью. Я отворачиваюсь к стене, не желая видеть это живое напоминание о том, чего у меня, кажется, больше нет.

Но избежать присутствия соседки невозможно. Её тишина — не моя опустошённая пустота, а напряжённое, почти звонкое ожидание. Я чувствую, как её взгляд раз за разом скользит к двери, как её пальцы то находят, то теряют телефон на тумбочке.

Утром мы знакомимся и даже обмениваемся парой фраз. По правде сказать, мне впервые не хочется продолжать знакомство. У неё, кажется, счастливая семья, а я… даже не знаю, что именно происходит между нами с Маратом. Я не готова к расспросам, когда у самой нет ответов.

К счастью, моя соседка тоже не спешит к доверительной беседе. Едва от нас уходит врач, как она тянется к мобильному, гипнотизируя его несколько минут, и, только лишь шумно вздохнув и прикрыв на секунду глаза, она нажимает на кнопку вызова.

— Алёш?.. Ты где? Врачи говорят, нужно, чтобы кто-то принёс… — она замолкает, начиная прикусывать нижнюю губу. — Да, понимаю, работа… Нет, я не давлю… Нет, что ты… я не хотела тебя беспокоить, напоминать… Ладно. Хорошо.

Внутри меня что-то сжимается, когда девушка отворачивается к стенке, а через пару минут я замечаю, как её плечи слегка вздрагивают, и раздается характерный звук, который она пытается заглушить, уткнувшись головой в подушку.

Каким бы ни был Марат, но я не плакала. Он никогда не сказал бы «у меня работа». Он бы спросил: «Что именно нужно?» Или просто прислал бы человека, не тратя слов. Потому что для него вопросы семьи — это не обсуждение, это исполнение. Он решал бы, а не разговаривал.

Мысль обжигает. Я всегда это подсознательно знала, но сейчас, услышав отговорку мужа соседки, понимаю это с новой силой.

День тянется мучительно медленно. Боль сменяется онемением, мысли ходят по кругу: Марат, его молчание, слова Игоря о «другой», ребёнок под сердцем, которого он, получается, не хочет. Измученная мыслями, я почти засыпаю, когда в палату врываются новые звуки. Резкий голос и шуршание пакета.

— Мам… — тихо тянет моя соседка по палате, жестом указывая на меня сидящей ко мне спиной женщине. — Тише, прошу. Мы же не одни.

Женщина мельком бросает взгляд на меня, чуть плотнее сжав губы и придвигаясь ближе к кровати дочери.

— Ну что, где Алёша-то твой? — в голосе звучит раздражение и укор. — Или опять дела?

— Мам, не сейчас, пожалуйста…

— А я говорила, что он проходимец! Говорила, что ничего путного не выйдет! Никогда не слушаешь меня! Теперь ни образования, ни денег, ни работы! Мне уже показали список препаратов, которые тебе сейчас нужны. Ты даже понятия не имеешь, сколько они стоят! Всё на мои плечи сбросила!

— Мам, прошу…

— Чего ты просишь? Снова денег взаймы? До очередной его получки? Какой по счету? — девушка отводит глаза в сторону, а я ощущаю себя лишней. Если бы не капельница, я бы ушла. Сейчас ей явно неудобно, признаться, мне тоже. Быть свидетелем чужих разборок — так себе чувства. — В этом возрасте уже дети должны помогать, а ты всё ещё на мать надеешься. В могилу пытаешься быстрее её вогнать.

— Зачем ты так? — тихо, сложив руки на животе и рассматривая его, произносит Настя.

— А как? Когда ребёнок родится, ты с ним по съёмным углам продолжишь мыкаться? Я тебя предупреждала! А ты — «мама, отстань, я сама всё знаю». Ну вот, знаешь теперь? Держи знание. Денег, кстати, у меня нет. Сама в долгах из-за ремонта. Сама понимать должна, Нюточку в следующую субботу сватать придут, а у нас ремонт ещё при бабушке делали. Всё что могла, принесла. В остальном сами справляйтесь. Взрослые. Скоро сами родителями будете.

В голове непроизвольно появляется образ моей матери. Она не любит Марата. Никогда не любила. Но в поддержке не отказывала. Не ставила в приоритет какого-то одного ребёнка. Меня или Димку. Для неё мы все были равны. “БИла” она словами, но всё равно помогала.

После ухода женщина оставляет за собой неприятный след. Её дочь попала на сохранение. Как оказалось, у неё есть проблемы со здоровьем, но то, как повела себя её мать, заставляет меня взглянуть совсем иначе на свою семью.

До вечера Настя лежит, отвернувшись к стенке, а я даже не знаю, чем именно ей помочь. Не знаю, что именно говорить в таких случаях. Странно, но за всё время я ещё никогда не была в подобной ситуации.

Вечер приносит краткий визит и самого «Алёши». Он появляется, пахнущий потом и усталостью, ставит на тумбочку пакет, издаёт несколько обрывистых фраз о деньгах и документах «завтра». Его поцелуй в макушку Насти похож на штамп в ведомости. Он здесь физически, но его мысли — где-то далеко, вероятно, уже на работе или с друзьями. Он выполняет минимум, необходимый, чтобы не прослыть окончательным подлецом. И уходит.

Я наблюдаю за Настей. Она не плачет. Она просто смотрит в пустоту. И в этот момент я с абсолютной, кристальной ясностью представляю Марата на его месте.

Мой Марат не просто вошёл бы — он бы заполнил собой всё пространство. Он бы не спрашивал, что нужно — он бы уже всё знал или выяснил за две минуты. Он бы подошёл, и его присутствие одно ощущалось бы как защита. Он бы мог быть яростным, тираничным, невыносимым… но он НЕ БЫЛ БЫ РАВНОДУШНЫМ. Он не отмахнулся бы. Не пожалел бы денег. Не сделал бы одолжение. И самое главное — вокруг него не было бы этих жалких, грызущих друг друга людей. Его мир, даже со всеми его опасностями, был бы крепче. Надежнее. И внезапно я понимаю страшную вещь: я готова принять его ярость, его диктат, его собственнический инстинкт — лишь бы не это вот ледяное безразличие, которое мне приписывают, и не это болото беспомощности. Лишь бы не быть Настей, которую все — и муж, и мать — только пинают, когда она упала.

Отчаяние, копившееся неделями, начинает медленно переплавляться во что-то другое. Не в надежду — ещё нет. В ясность. Я не знаю, что происходило с ним эти три недели. Не знаю, почему он молчал. Игорь говорит, что у него другая. Но… голос Игоря — это всё, что у меня есть. А что, если?.. Что, если это не вся правда? Или, что страшнее, — что если это ложь? Мысль возникает осторожно, как первый луч в тёмной комнате.

Я так устала от догадок, от обиды, от этой разрушительной пассивности. Я ношу под сердцем его ребёнка. Я — его жена. У меня есть право на прямой вопрос. Не через Игоря. Не через намёки. Я должна услышать ответ из его уст. Увидеть его глаза, когда он узнает о ребёнке. Или когда подтвердит, что ему всё равно.

Решение созревает внезапно и кажется единственно верным. Я медленно поднимаю руку и нажимаю кнопку вызова врача.