«Проблемы есть? А если найду?» — звучит у меня в голове с интонациями гопника из подворотни. Белый хаски, который все это время тревожно кружит возле хозяина, вдруг начинает выть в унисон разбушевавшейся вьюге.

Тихон, оттолкнувшись от миникара, подходит ближе, и порыв ледяного ветра приносит ко мне его дикий, терпкий запах вперемешку с липкими снежинками. Наотмашь бьет по лицу, врывается в легкие, клацает капканом по натянутым нервам.

От моего бывшего всегда разило медикаментами и приторными женскими духами, а этот… пахнет настоящим мужиком. Сложно объяснить — нечто из мира животных. Секретный аромат, который не разложить на компоненты. Он будоражит не рецепторы, а сразу нейроны, сигнализируя падкому на брутальную силу дамскому мозгу, что на горизонте появился самец.

Именно такому неандертальцу хочется любезно подать дубинку, которой он оглушит тебя, чтобы взвалить на плечо и забрать в свою пещеру.

Первый порыв — обо всем ему рассказать и попросить помощи. Благо, я своевременно напоминаю себе, что все мужчины по натуре парнокопытные, просто маскируются до поры до времени. Если я планирую задержаться здесь с сыном, то лучше молчать в тряпочку о своих прошлых «заслугах».

Я ветеринар. Точка.

— Нет, — приглушенно отвечаю, переживая, что он распознает мою ложь. — Никаких проблем. Дело в том, что Никитка не хочет идти в столичную школу.

Сын задумчиво молчит, потому что я говорю почти правду, ведь Золотарев собирался его отправить в частную гимназию — пансион с полным проживанием. Не поленился заранее узнать условия, договорился с директором и денег не пожалел, лишь бы избавиться от ребёнка. Я наивно надеялась за год переубедить его, а теперь… все это уже не имеет значения.

— Правильно делает, — Тихон одобрительно улыбается Никитке, и от сурового дикаря веет отцовским теплом. У него самого, если не ошибаюсь, нет детей. — Ничему хорошему ваши москвичи не научат.

Он опускает огромную лапу на макушку моего сына, покрывая ее почти полностью, и треплет, как собаку по холке, смахивая снежинки с шапки. Неосознанно улыбаюсь. И вдруг замечаю у него кровь между большим и указательным пальцами.

— Что с рукой? — перехватываю мощное запястье, чтобы рассмотреть рану поближе, и гроза всей тайги внезапно цепенеет.

Кажется, что он растерялся, но я выбрасываю эту глупость из головы.

— Твой подопечный цапнул, — отмерев, кивает на соболя, а тот рычит и дергается, будто собирается добавить. Шикаю на него, как на щенка непослушного, и локтем прижимаю к своему боку этот вредный урчащий комок в кашемире.

Хаски подбегает к нам, чтобы защитить хозяина, но его внимание забирает Никитка. Сын приседает, чешет пса по спине, и тот, завиляв хвостом, принимается лизать ему щеки. Я держу на мушке Дикарева, контролирую кусачего соболя, а боковым зрением наблюдаю за ними.

Честное слово, мне уже нечем нервничать.

— Это хоть и мелкий, но дикий зверь, — поучительно читает мне лекцию Тихон. — Так что осторожнее с ним, а то прижала к самому ценному, как родного.

Он многозначительно и совершено бесцеремонно смотрит на мою грудь, которая в отцовском пуховике кажется на размер больше. Что — то неуловимое мелькает в его прищуренных глазах, но я вычеркиваю очередное «показалось» из памяти. После этой ночи с Дикаревым до конца жизни креститься придется.

— Надо делать уколы от бешенства, — переключаюсь на его лапу, как бы невзначай обводя пальцем место укуса. Кожа дубовая, но горячая, несмотря на мороз.

— Соболю? — притупленно произносит он, на секунду осипнув, а потом прочищает горло.

— Вам… — ловлю пальцами воздух, когда он чересчур резко и нервно отдергивает руку, будто я прокаженная, а мои прикосновения ему противны, и прячет сжатый кулак в карман дубленки. — А хотя… — хмурюсь, возмущенная его неадекватной реакцией. — Ему тоже не помешает. Мало ли, чем от вас мог заразиться.

— Надеюсь, твоя болтливость не распространяется воздушно — капельным путем и ты не передашь ее местным обитателям. Если после контакта с тобой этот соболь тоже заговорит, я точно вздернусь на ближайшей лиственнице.

— Вряд ли какая — то из них вас выдержит, — скептически выдаю, запрокинув голову и оценив покачивающиеся на ветру ветки.

Недовольно что — то прохрипев и обреченно качнув головой, Тихон загружает в одну руку все мои сумки и чемоданы, словно они ничего не весят, во вторую — берет свое бессменное ружье, а потом как можно бодрее шагает вперед. Нога подводит, но ему плевать.

Прет дальше, как танк, через кусты.

Не оглядывается, показывая всем своим поведением, что ни видеть, ни слышать меня не хочет.

И что я ему сделала?

— Нам бы привал где — нибудь сделать. Я бы вам тугую повязку на ногу наложила…

Молчит. Назло мне, ускоряет шаг.

Разумеется, хромает. Баран упертый.

— Укус надо обработать. У меня в вещах чемоданчик с медикаментами, правда, ветеринарный…

Надрывный кашель прокатывается по тайге. Вот и весь ответ.

Лучше бы к черту послал. Человеческая речь мне понятнее, чем медвежья.

— Здесь, вроде бы, сторожка неподалеку.

Снова тишина.

Он мне бойкот объявил?

— Дяденька Леший, а куда мы идем? Долго ещё? Что — то я замерз, — подает голос Никитка, и его Дикарев проигнорировать почему — то не может.

— К моей машине. Потерпи, она рядом, и там печка работает. Отвезу вас в пункт назначения. Переночуете, а завтра видно будет, что с вами делать.

— А как же миникар? Мы не можем его оставить! — испуганно озираюсь. — Я должна вернуть его в автопрокат.

— На рассвете заберем, — рявкает. — Не намерен я в темноте с ним возиться.

— Вдруг угонят?

— Ты хотела сказать — унесут? — раздражается, но по — прежнему избегает зрительного контакта со мной. Ускоряет шаг. — Кому на хрен сдался этот клоп? Для тайги абсолютно неподходящий транспорт.

— Но…

— Выключись! — летит хамовато.

— М? — мычу я, забыв о свой дополнительной функции радио.

— Устал я от твоей стрекотни, рыжая, — протяжно вздыхает. — Дальше идем молча.

Мрачный внедорожник черной кляксой выделяется на фоне снежной тайги. Я вижу его издалека и, окрыленная надеждой, что мы с сыном наконец — то согреемся, на всех парах лечу к машине, обгоняя Тихона. Ноги по щиколотку увязают в снегу, но я иду к цели и не вижу препятствий, пока одно из них не настигает меня сзади, по — медвежьи хватает за плечо и грубо задвигает за спину.

— Да что вы меня трясете постоянно, — возмущенно выдыхаю вместе с паром и шмыгаю замерзшим носом. — Меня так и укачать и может.

— Ш — ш — ш-ш! — отмахивается Дикарев, как от назойливой жужелицы.

Хаски предупреждающе лает, встав в стойку, в то время как его хозяин опускается на одно колено, облокотившись о здоровую ногу, и водит ружьем по земле. Я любопытно вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, что там рисует дикий мужик, и в этот момент с жутким щелчком срабатывает ловушка, припорошенная снегом.

— Ой, — отскакиваю назад под аккомпанемент соболиного рычания. Инстинктивно обнимаю Никитку.

— Здесь вам не Москва. Вы гости в тайге, помните об этом и ведите себя прилично, — тихо и устало отчитывает нас Тихон, невозмутимо хромая дальше. — Идите четко по моим следам, если своих мозгов нет.

Все наши чемоданы и сумки небрежно летят в багажник «Патриота», как будто это не вещи, а хлам. Расправившись с ношей, дикарь заботливо помогает Никитке взобраться на заднее сиденье, пристегивает его, после чего без энтузиазма косится на меня. В прищуренных прозрачно — голубых глазах так и читается: «Ты ещё здесь? Я надеялся, что испарилась». Благо, вслух он говорит другое:

— Ты с ним так и поедешь? — кивает на зверька, которого я трепетно прижимаю к себе, как младенца, которого только что родила под деревом.

— Не бросать же его в лесу хромого. Надо лапку осмотреть после капкана, — вздохнув, переключаю внимание на пострадавшую ногу Дикарева, которую он тянет, когда занимает водительское кресло. — И вам, кстати, тоже!

Вопреки здравому смыслу и подсознательному страху перед этим первобытным человеком, я всё — таки устраиваюсь впереди, рядом с ним, чтобы контролировать его состояние. Он же умирать будет — и все равно не признается, что ему плохо. Покажет большой палец и гордо уйдет на дно.

Настоящий мужик, но раздражает до предела.

— Лапу? Мне? — потешается надо мной, заводя двигатель. — Не суетись, ветеринар, свои конечности я бабам не доверяю. Сам разберусь.

— Я могу сесть за руль, если вам тяжело, — рискую предложить, а он пронзает меня уничижительным взглядом. — У меня есть права. Не просроченные! Показать?

— Этого ещё не хватало, — злится. — Баба за штурвалом как обезьяна с гранатой. Не знаешь, в какой момент рванет — и кишки по салону.

— Мизогин, — утыкаюсь носом в боковое окно.

— Вот и познакомились, — трогается с места. И тут же глохнет, потому что нога соскочила с педали.

Я думала, что у меня сын упрямый до жути, но таежный мужлан переплюнул его. Придется брать этот бастион хитростью. К счастью, опыт есть — на ребёнке натренировалась, а он недалеко от него ушел. Как говорится, у мужчин первые сорок лет детства — самые сложные.

Интересно, а Тихону сколько? Кажется, он сильно старше меня. Или просто одичал. Под бородой и тулупом непонятно.

— Никитке в туалет надо, — заявляю как можно убедительнее.

— Неправда, я не хочу, — бойко отзывается мой мальчик, ломая мне всю легенду.

И в кого ты такой честный, малыш?

— Значит, мне надо, — выпаливаю, взяв удар на себя.

— Московская зассанка на мою голову, — закатывает глаза Тихон. И вдруг резко тормозит, на этот раз не из — за проблем с ногой. — Тайга все стерпит. Любое дерево выбирай, но не заходи далеко и будь на виду.

— С ума сошли? — вжимаюсь в кресло. — Я же себе все отморожу, меня даже стратегические запасы в виде жировых отложений не спасут.

— Чего? Где? — оценивающе кружит по мне взглядом. Буквально раздевает глазами, заставляя почувствовать неловкость. — Правильная баба костями греметь не должна.

Удивленно выгибаю бровь.

— Это комплимент, что ли?

— Боже упаси, — отворачивается. — Закон природы.

— Я же из каменных джунглей, — смеюсь, чтобы разрядить обстановку. — Пощадите. Может, всё — таки в сторожку? Я быстренько.

— Леший с тобой! — бьет ладонью по рулю. — Поехали.

Мы добираемся до места быстрее, чем пререкались. Останавливаемся возле маленького деревянного домика, похожего на избушку Бабы Яги. Я беру свой ветеринарный чемоданчик и автоаптечку из багажника, а после, мысленно перекрестившись, захожу в тесное темное помещение вслед за Тихоном и Никиткой.

Выпускаю из рук соболя, и он шустро прячется, юркнув за печку. Хаски провожает его грозным лаем, но не нападает. Сын скидывает куртку, падает на медвежью шкуру перед камином, в котором ещё тлеют дрова, и чувствует себя как дома.

— Снежок, ко мне! — грохочет на весь домик.

Какое милое прозвище для белого волчары, который обманчиво игриво виляет хвостом и лижет руку хозяину... Я будто попала в логово маньяка, огромного и опасного, причем сама же его сюда заманила. С опаской озираюсь по сторонам, прижав к груди медикаменты. Впереди самое сложное — обезвредить и подлатать Дикаря.

— Раздевайся, здесь натоплено, — рявкает он так сурово, что я подчиняюсь на автопилоте. Если бы я действительно хотела в туалет, то опозорилась бы прямо на пороге.

Послушно сбросив с себя папин пуховик, я поздно осознаю, что стою в одних джинсах и утягивающем боди телесного цвета. Мой красный свитер утащил на себе воришка — зверек. Сейчас я похожа не на врача, а на героиню низкобюджетного порнофильма.

— Кхм, — доносится недоуменно, и в меня врезается острый мужской взгляд.

Тихон закашливается, подавившись слюной, и замирает в спущенной с одного плеча дубленке. Заторможено и хмуро разглядывает меня с ног до головы. Медленно, внимательно, с интересом.

Судя по реакции, не такой уж он и старый. Вот только мне от этого ни капли не легче.