Уютный деревянный особняк встречает нас переливающимися гирляндами, которые охранники специально зажгли к нашему приезду. Атмосфера волшебства сочится из всех щелей, но разбивается вдребезги о твердую отвесную скалу по имени Тихон.

— Расслабься, — хлопаю его по плечу, но лишь стряхиваю снег с куртки, а он сам так и остается непоколебим. — Тихон, все хорошо. Никитка любому подарку будет рад, он у нас неприхотливый.

Я поднимаюсь на носочки, чмокаю его в скулу, и он отмирает. Повернувшись ко мне и обхватив рукой за плечи, хаотично покрывает короткими, быстрыми поцелуями мое лицо, щекочет колючей бородой щеки, так что я жмурюсь и смеюсь.

— Он у нас замечательный. Благодаря тебе, — подтверждает мои слова Дикарев, по — своему расставляя акценты, и я снова боюсь, что он обо всем догадался.

— Проверим елку, мам?

Никитка переминается с ноги на ногу, сгорая от нетерпения, скидывает пуховик и с азартом всматривается в гостиную. Праздничное убранство дарит ощущение сказки, той самой, в которой расколдовали Чудовище и его замок ожил.

— Беги, сынок, — ласково треплет его по макушке Тихон и слегка подталкивает к сияющей елке, заваленной подарками.

— Ого, да тут целая гора! — охает сын, не зная, к какой коробке подступиться. — Неужели я так хорошо себя вел? — добавляет скептически. — Это точно мне? — недоверчиво оборачивается.

— Тебе, малыш, открывай, — непривычно мягко произносит Дикарев. — С Днем рождения, сынок, — его голос срывается. И мое сердце тоже…

Я поджимаю губы, потому что вновь чувствую укол совести. Может, лучше было бы признаться? Тихон будет самым замечательным отцом, о котором только можно мечтать. Эгоист Золотарев ему в подметки не годится. К тому же, Никитка искренне полюбил «папу Лешего». Он будет рад узнать, что это его родной отец.

«А как же я?» — вновь мелькает в мыслях. И я прикусываю язык, так и не отважившись сказать хоть слово.

— Сноуборд? Но я не умею, — огорчается Никитка, прижимая к себе самую длинную, надорванную сбоку, яркую упаковку.

— Научимся, мы же на лыжной базе, — подбадривает его Дикарев. — У нас вся жизнь впереди, — чеканит уверенно.

— Ты его балуешь, — хмуро бубню, наблюдая, как воодушевленно Никитка потрошит остальные подарки, разрывая оберточную бумагу. Снежок охотно помогает ему, стягивая банты зубами.

— За столько лет.… — с тоской выдыхает Тихон, не сводя с сына глаз, и резко осекается. — Ничего страшного, праздник же! Раз в году, — выдавливает из себя непринужденную улыбку.

— Что — то случилось? Ты странно себя ведешь, — тихо отмечаю, почти не дыша, и улавливаю малейшие изменения его мимики.

Он отрицательно качает головой, отводит взгляд и почесывает бороду. Всегда так делает, когда что — то недоговаривает или нервничает.

— Сынок, а это мамин подарок, — вдруг окликает Никитку. И цедит сквозь зубы: — Он должен лежать отдельно. Всё — таки уволю.

— Дед Мороз лучший! — восклицает мой мальчик, искренне радуясь, что про меня не забыли. — Держи, мамуль! Ты тоже хорошо себя вела.

— Хм, да уж, — пыхтит Дикарев и застывает, будто ловит вьетнамские флешбеки. Так и не простил сожженную сторожку. — Это тебе, «хорошая девочка», — ухмыляется иронично.

Мне в руки ложатся две бархатные коробочки, я открываю большую, а маленькую временно отдаю на сохранение Тихону. Теряю дар речи, потому что внутри золотое колье с изумрудами, под цвет моих глаз. Внутренняя девочка Лиза пищит от счастья, но Елизавета Викторовна напоминает, что мужчины никогда и ничего не дарят просто так. За все в этой жизни придется платить, а мне… нечем. Последнее Золотарев отсудит после развода.

— Я не приму, это слишком дорого, — сдавленно лепечу, нехотя закрывая коробку, чтобы не соблазняться. Сцепив зубы, собираюсь вернуть подарок, но… не получается.

Тяжелая мужская рука ложится поверх моих дрожащих, сжимает так, чтобы не пошевелила ими, а вторую — подносит к лицу. На его раскрытой ладони что — то поблескивает. Я встряхиваю головой, ошеломленно изучая мой новогодний подарок, и не могу сфокусироваться.

Он же не собирается?.. Точно нет!

Кто тогда на матери его сына жениться будет? На той, которая… я!

Все так логично складывается, что я теряюсь.

— Выходи за меня, Елизавета! — рявкает строго и сухо, как умеет только Дикарев. Ноль романтики, сто процентов нахрапа. Если откажу, силой окольцует.

— Кто? Я? — глуповато уточняю. Он мрачно кивает, мысленно продумывая план захвата невесты.

Я смотрю на изящное колечко с изумрудом и россыпью крохотных бриллиантиков вокруг, которое совершенно не вяжется с образом сурового лешего и смотрится чужеродно в его грубой лапе, и не верю, что все это происходит наяву. Смаргиваю слёзы, медленно поднимаю взгляд на Тихона, считывая неподдельный мужской страх в прищуренных голубых глазах, и с грустью лепечу:

— Я не могу.

Усталый медвежий рык тихо прокатывается по гостиной, смешивается с беззаботным детским смехом, собачьим скулежом и шорохом бумажных упаковок, которые продолжают увлеченно трепать Никитка со Снежком. В этот момент я чувствую себя злой ведьмой, которая портит всем сказку, и виновато смотрю на Дикарева, замершего с кольцом в руке. Совладав с собой, он не выдает ни одной эмоции — лишь спокойно уточняет:

— Почему нет?

— Я замужем ещё, — напоминаю чуть слышно, покосившись на сына. — Золотарев не дает развод и претендует на ребёнка.

— Разберемся, — чеканит Тихон невозмутимо и уверенно, будто мы ведем переговоры. — Это не проблема. Твоим делом сейчас занимается лучший бракоразводный юрист Москвы — Воскресенский, по крайней мере, мне так его рекомендовали. Что касается родительских прав, то жена Воронцова вызвалась помочь — она подключила своих московских коллег из опеки, которые сделают все, чтобы сын остался с тобой. Баба она хваткая, если самого Власа захомутала, и принципиальная, так что с твоим бывшим без труда справится. К тому же, Золотарев сейчас немного занят — его душат проверками по линии Минздрава. Сам министр его вдруг невзлюбил, бывает… — протягивает с сарказмом.

— Что? Как? — хватаю ртом воздух. — Так вот кому ты названивал. А… зачем? То есть ты все это время занимался моими проблемами? У тебя же своих хватает, я не понимаю… — мямлю невнятно и качаю головой.

— С Новым годом, — хмыкает он в ответ, пожимая огромными плечами.

— Мам, нельзя отказываться от подарков, — вклинивается в наш разговор Никитка, заметив, как я упрямо сопротивляюсь, пока мне «причиняют добро». Мой мальчик прав как никогда, но я пребываю в состоянии шока. — Дед Мороз обидится и в следующем году ничего не привезет.

— Дед Мороз у вас необидчивый, — вздыхает Тихон, настойчиво взяв меня за руку. — С него все как с гуся вода.

— Все равно нет, — шепчу ему в лицо, в то время как он, сгорбившись, насильно накручивает кольцо мне на палец, как гайку на болт. — Мне надо признаться тебе кое в чем, и ты сам передумаешь.

«Лиза, ты была не права», — противно зудит внутренний голос, и мне хочется разреветься от собственной глупости. Надо было сразу все ему сказать.

— Не в моих правилах метаться, — рассматривает мою окольцованную ладонь, целует тыльную сторону и удовлетворенно кивает. — Как решил, так и будет.

Встречаемся взглядами. Он строг и непоколебим, я же вся на измене. Недавно я боялась потерять младшего медвежонка, а теперь обоих отпускать не хочу.

— Обсудим это после отбоя, — аккуратно высвобождаю руку из его хватки.

— Женское племя, — шумно выдыхает Тихон мне в висок. И сокрушается: — За какие грехи?

Мы отворачиваемся друг от друга и обращаем все внимание на Никитку. Помогаем ему разбирать подарки до глубокой ночи, словно оба тянем время до серьёзного разговора. Оставив несколько коробок под елкой, сынок широко зевает, бубнит: «Это на завтра» — и берет Дикарева за руку.

— Пап Леший, уложи меня спать, — просит сонно и плетется в комнату, а следом за ним послушно шагает громила — отец, как бык на привязи. — Потом маму уложишь, — бросает по — детски непринужденно, а у меня сердце уходит в пятки.

Я провожаю их взглядом, залезаю на диван с ногами, поджав колени к груди, будто провинившийся ребёнок. Жду возвращения Дикарева, как казни. Когда, наконец, за спиной слышатся тяжелые шаги, я застываю и боюсь обернуться. Отупело смотрю на колье, которое лежит рядом, и грызу себя изнутри.

— Мне казалось, тебе понравится, — проносится над макушкой, но я не рискую поднять голову, наоборот, вжимаю ее в плечи.

— Ты не ошибся, — признаюсь, зарывшись носом в свои колени.

— Примерь, — летит властно.

— Потом…

Большая жаркая лапа ложится на мой затылок, сгребает пышную копну волос в кулак и осторожно тянет, заставляя меня запрокинуть голову. Тихон наклоняется к моему лицу, накрывает губы собственническим поцелуем, которому невозможно противиться.

— Лиза — а — а — а, наказание мое, — приговаривает, глубже впиваясь в мой рот.

Свободной рукой он ныряет в мое декольте, оттягивает кофту и бесцеремонно сжимает грудь, но я перехватываю его широкую ладонь. Останавливаю таежного интервента, пока мое тело в очередной раз меня не предало. Не сексом единым…

— Присядь, пожалуйста, — прошу его ласково, указывая на диван.

Дикарев выпрямляется, покорно обходит меня и устраивается рядом. Вальяжно развалившись и откинувшись на спинку, смотрит в потолок, будто медитирует.

— Спускай уже своих цепных тараканов, я готов, — ровным тоном произносит он после паузы.

— Речь о Никитке, — делаю вдох, рвано выдыхаю и, зажмурившись, резко выпаливаю, пока не передумала: — Он и есть твой сын, которого ты ищешь. Я знала об этом, но молчала…

С опаской приоткрыв один глаз, я искоса поглядываю на Тихона, но на его каменном лице ни грамма удивления. Злости тоже нет. В полной тишине, как разряд грома, раздаются его монотонные слова:

— Я давно в курсе.