Семь лет назад...

— Елизавета, срочно собирайся и спеши в роддом!

В трубку истошно орет Богомолова, наша заведующая, которая уехала встречать Новый год то ли в Домбай, то ли в Дубай. Первая версия для Минздрава, перед которым лучше не светить неучтенными доходами от «благодарных» пациенток, а вторая — для подружек, чтобы заболели от зависти, желательно по — женски, и пришли к ней лечиться. У этой акулы в белом халате всегда все схвачено, но сейчас, судя по ее тревожному тону, что — то пошло не по плану.

— Сегодня не моя смена, — хмуро цежу, наблюдая, как скисает мое лицо в отражении. Мысленно проклинаю себя за то, что ответила на звонок с неизвестного номера. — Я жду мужа, у нас забронирован столик в ресторане с праздничной программой на всю ночь.

С щемящей тоской и острым чувством несправедливости я рассматриваю себя в зеркале. Новое платье красиво переливается изумрудным цветом. Длинное, струящееся, оно подчеркивает достоинства моей нестандартной фигуры и мягко нивелирует недостатки. Я влюбилась в его фасон и ткань с первого взгляда, когда только приложила к себе в примерочной бутика. Мое — и точка! Надеюсь, Игнату понравится. Правда, ценник лучше спрятать — слишком много нулей. С другой стороны, мы так давно не были с мужем на свидании, что хочется сразить его наповал своим видом. И никакая Богомолова не испортит нам романтический вечер!

— Золотарев в курсе! Он тебя и рекомендовал! — визжит она, как сирена скорой помощи, а на фоне играет арабская музыка. — Заверил, что болтать не будешь. Роды примешь — и скорая подбросит тебя в ресторан.

Когда я мечтала удивить супруга, то вовсе не это имела в виду! Впредь надо точнее формулировать свои запросы во Вселенную.

— Хм, эффектное появление, — бубню себе под нос. — Не понимаю, зачем вам именно я? Сегодня Васильева дежурит. У неё опыт работы гораздо больше, чем у меня.

— Нет, мне нужен свой человек, — перебивает меня заведующая, и я слышу нотки паники в ее противном голосе. — Генеральская дочка поступила со схватками.

— Кто? Какой срок? Возраст?

Во мне вдруг просыпается акушерка. Я срываю с платья этикетку, хватаю первый попавшийся под руку карандаш, кажется, для губ, и машинально готовлюсь записывать данные, но…

— Никаких лишних вопросов! — рявкает заведующая. — Просто молча выполняй свою работу!

— Ах, ну если так, тогда сами приезжайте и лично роды принимайте, — вспыхиваю, как спичка, и нагло отключаю телефон.

«Лиза, выйди на дежурство. Так надо», — прилетает сообщение от Игната.

Видимо, что — то действительно серьёзное, точнее, кто — то... Однако меня, как молодого сотрудника, не спешат посвящать в подробности, зато использовать — не стесняются. Интуиция вопит, что дело нечистое. Если бы не муж, которому я всецело доверяю, то я подумала бы, что меня хотят подставить.

«Ответь, Лиза!»

Я закусываю губу, смахивая грозный текст с дисплея. Золотарев меня прибьет, если узнает, что я нахамила его однокурснице и давней подруге. Поэтому я послушно беру трубку, когда Богомолова перезванивает.

— Лизонька, не отключайся, выслушай меня, — щебечет она совершенно другим тоном. — Ты хоть представляешь, какие дорогие международные звонки? — сдавленно бурчит.

— Из Домбая? По тарифу, — подначиваю ее, улавливая недовольный кашель.

— Пойми, дорогая, это ВИП — пациентка. Особо важная! Правда, немного легкомысленная, но статус позволяет... У неё ПДР в конце января, а она решила потусить с подружками в клубе и спровоцировала себе преждевременные роды. Я ещё и виновата! — возмущается она тихо. — Ее отец все наше отделение перепотрошит и закроет, если что — то пойдет не так. Лизонька, спасай, иначе где ты работать будешь? Если бы я могла, то прилетела бы незамедлительно. Но я здесь застряла, как назло, — цедит сквозь зубы, когда кто — то обращается к ней на арабском.

— Снегом замело?

— М, что?

Получаю ещё одно письмо от Золотарева. Тяжело вздыхаю и аккуратно расстегиваю молнию на шикарном платье. Накрылся мой праздник медным тазом, а ведь я целый месяц к выходу в свет готовилась. Мне так обидно, что я готова надуть губы, упасть на пол и расплакаться, как маленькая девочка, у которой забрали веру в Деда Мороза. Однако мой «дед» продолжает присылать короткие приказы, и я сдаюсь.

— Хорошо, я приму роды. Выезжаю.

Час спустя я в полной медицинской экипировке вхожу в родильный зал. На акушерской кровати корчится от болей девчонка с потекшей тушью и покосившейся прической, царапает матрас наращенными ногтями, в перерывах между схватками угрожает персоналу и требует вколоть ей обезболивающее.

— Достаньте его скорее из меня! — выплевывает она с отвращением и ненавистью, и я дергаюсь от ее слов, как от пощечины.

За свою недолгую практику я встречала разных мамочек, но проклинающих своих детей — никогда. Что за кукушка эта генеральская дочь?

— Скорее? — выгибаю бровь, подходя к ней ближе, и бережно ощупываю живот.

Малыш ощутимо пинается мне в ладонь. Роженица шипит, как змея, а я замираю на секунду, прислушиваясь к невинной жизни внутри нее.

— Да — да, — кивает она.

— Можем сделать экстренное кесарево. Разрежем быстро во — от так, — веду пальцем поперек, от пупка к лобку. — И «достанем», — повторяю ее формулировку.

Она замирает, подбирается вся, насколько это возможно в ее положении, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется неподдельный страх. За ребёнка так не боится, как за состояние своего тела после родов.

— Вы ненормальная? Изуродовать меня хотите? — выдыхает в ужасе, неуклюже елозит по койке, пытаясь отползти от меня. Беспомощно озирается на медиков, которым только что нервы трепала. — Кто это такая? Вызовите мне нормального врача, иначе я все отцу — у — у — у, — воет от очередной схватки.

— Что вы делаете? — сдавленно шелестит позади. — Она же нас всех…

— Как зовут? — рявкаю громко, чтобы перебить ее стоны и шепотки коллег.

— Д — да — а — арина, — стучит зубами.

Фамилию по — прежнему скрывает, но в данный момент мне плевать на нее. Главное — помочь несчастной крохе появиться на свет.

— Слушай внимательно, Дарина. Нянчиться с тобой здесь никто не будет, тем более под бой курантов, — продолжаю напирать на горе — мамку, которая почему — то раздражает меня так сильно, будто моего малыша вынашивает. — Или слушаешься меня — и мы рожаем, или вставай и уходи. Выбирай, — указываю пальцем на дверь.

В родзале повисает полная тишина, в которой слышится лишь ее частое, неровное дыхание. Я мельком поглядываю на монитор КТГ, проверяю сердечко маленького человечка, который для меня важнее его неадекватной мамки.

— Р — р — р — р — р — ро — жаем, — заикается она. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы все красиво было. Мне замуж скоро выходить.

— Почему же муж не присутствует? Он бы вас поддержал.

«И приструнил», — добавляю про себя, надеясь, что хотя бы он будет хорошим, любящим родителем.

— Так я не от него беременна, — выпаливает вдруг она и снова заходится в долгой схватке. — А — а — а — а, пожа — а — а — алуйста — а — а!

— Дыши! — командую строго, и она слушается. — Тужься!

Роды проходят стремительно, словно организм спешит избавиться от нежеланного плода, но «красиво» при всем желании не получается. Мальчишка — настоящий богатырь, поэтому разрывов не избежать, и на секунду мне становится жаль его хрупкую мать с узким тазом. Но ровно до того момента, как она снова открывает свой грязный рот:

— Нет, фу, не несите его мне! Он же слизкий весь и сморщенный, — вопит она, когда ей пытаются уложить малыша на грудь. — Не буду я его целовать! Вы в своем уме? Он меня испачкает, уберите!

Пацан орет что есть мочи, показывая силу характера. Он будто матом всех посылает, но резко умолкает, когда я беру его на руки. Незаметно касаюсь губами мокрой макушки вместо матери, замираю на миг и чувствую, как плавится сердце в груди. Не понимаю, почему именно этот младенец настолько очаровал меня. Может, дело в том, что его больше некому любить? Уставившись на меня мутным взглядом, он посасывает губу и забавно хмурит бровки.

— Ты чего такой серьёзный? — улыбаюсь ему, разглаживая мизинцем суровую складочку на лбу. — Одумается твоя мамка, у неё просто послеродовая депрессия, — говорю с ним, как со взрослым, но сама себе не верю. Малыш слушает внимательно, словно что — то понимает.

Я остаюсь на работе всю ночь.… Золотарев обрывает телефон, но я отправляю ему лишь сухое сообщение: «Задержусь. Празднуй сам». Он слушается и едет в ресторан, но я по наивности не подозреваю ничего предосудительного. Это же Игнат, он души во мне не чает! О его кобелиной натуре я узнаю гораздо позже — семь лет спустя, а пока…

Встречаю Новый год в детском отделении. За окном взметаются в небо фейерверки, озаряя ночное небо яркими огнями, а я каждый час заглядываю в кувез с новорожденным. Наутро я узнаю, что его мать перевезли в частную клинику на восстановление. Без него…

— Отказник, с полицией проблем не будет, все договорено. Не пытайтесь ничего узнать о его семье! Оформите задним числом как подкидыша от неизвестной бездомной. Пока праздники, по — тихому передадите его в дом малютки, — приказывает мне Богомолова. — Жду отчет, как все будет готово. Ни одна живая душа не должна узнать, откуда этот ребёнок и где он теперь…

С ума сойти! Малыша хотят стереть из жизни и забыть, словно его никогда не существовало.

Что ж, я в этом помогу...

— Никто не узнает, — произношу со злостью и решимостью, мысленно проклиная родителей этого чудесного, но не по возрасту серьёзного младенца.

Не замечаю, как вновь склоняюсь над кувезом, откуда без перерыва доносится детский плач. Мальчик чувствует, что его бросили и мама не вернется, поэтому протестует как умеет — криком. Однако затихает, как по команде, увидев меня.

Улыбнувшись, я смахиваю слёзы со щек, поднимаю ребёнка на руки и прижимаю к груди. Кормлю смесью из бутылочки, покачиваю его, пока не уснет, сладко причмокивая губами. Я не могу налюбоваться им и отпускать не спешу. Не представляю, как он останется совсем один, никому не нужный. Решение приходит спонтанно, продиктованное внезапно вспыхнувшим материнским инстинктом.

— Я тебя не брошу, сынок. И никому никогда не отдам.