Пафосное серое здание департамента здравоохранения острыми шпилями упирается в хмурые тучи, как башня Саурона. Вместо всевидящего ока — чаша со змеей.

Несколько лет назад мой старик добился цели всей своей жизни, усадив упертый зад в кресло министра, и я бы искренне порадовался за него, если бы он не пытался втянуть в эту медицинскую мясорубку меня. После наших скандалов я не чувствую ничего, кроме отвращения и желания скорее свалить в Магадан.

Ленивые и надутые, как кастрированные коты, охранники на входе напрягаются при виде меня и скептически осматривают с ног до головы. Не нравлюсь? Я к вам не свататься приехал.

— Дикарев Тихон Алексеевич, — ворчу я с привычным пофигизмом, небрежно показывая паспорт. — Мне назначено.

Без труда прохожу фейс — контроль и всем становится плевать на дресс — код, стоит лишь назвать фамилию. Я много лет не пользовался связями, тем более отцовскими, и меня дико раздражает необходимость идти к нему на поклон. Но выбора нет. Сцепив зубы я широко шагаю по вычищенному до блеска московскому полу, скрипя подошвами сибирских ботинок. Я больше похож на стриженого бомжа, нуждающегося в социальных льготах, чем на сына важной шишки.

— Добро пожаловать, Тихон Алексеевич, проходите. Министр ожидает вас, — льется мне вслед елей, после которого охота пойти в баню — хорошенько пропариться и отмыться от липкой столичной атмосферы. Желательно вместе с Лизой. Но я вынужден блуждать по душным коридорам департамента.

В кабинет захожу без стука, чуть ли не открыв дверь с ноги, но Гендальф, сидящий за столом, даже бровью не ведет. Ни на секунду не отрываясь от бумаг и не поднимая глаз, он небрежным взмахом руки указывает мне на кресло напротив — и продолжает что — то быстро карябать на листке неразборчивым почерком.

— С таким гостеприимством я лучше пешком постою.

Я торможу на пороге. Злость берет. Столько лет просрано, а ему лишнюю минуту жаль потратить на банальное приветствие.

Впрочем, я тоже не здороваюсь. Перебьется светило.

— Красная дорожка в химчистке, — парирует он. — Присядь, я скоро закончу. Только дверь закрой, будь добр.

Его тон холодный, а я закипаю.

Развернуться бы и уйти, напоследок сорвав дверь с петель, но на кону мой сын. Плоть и кровь. Родной человечек, потерянный в большом городе, который я ненавижу.

Проглотив ругательства, запираю кабинет и подхожу к столу. Без энтузиазма опускаюсь в кожаное кресло на колесиках, которое скрипит и проседает под моим весом. Меня все здесь раздражает, но я не подаю вида, иначе отец будет держать меня ещё дольше. Назло.

Характер у него не сахар. Это у нас семейное.

Я замечаю, как он время от времени поглядывает на меня исподлобья. Демонстративно отворачиваюсь. Лениво окидываю взглядом помещение, задержавшись на стене почета, увешанной грамотами, сертификатами и прочими бесполезными бумажками, которыми даже зад не подтереть, потому что они ламинированные. Все их объединяет одно — фамилия и инициалы «Дикарев А.С.». В параллельном мире я бы гордился таким отцом, но в этой реальности… я сирота. Он сам от меня отказался. Зато устроил на работе святилище в честь себя любимого. Расставил приоритеты, эгоист с клятвой Гиппократа вместо сердца.

На столе среди груды документов — рамка с фотографией. Нагло беру ее и зачем — то разворачиваю к себе, ожидая, что там кадр с какой — нибудь конференции. На секунду теряюсь, увидев… себя, только молодого. В тот год я как раз поступил в медучилище, за моей спиной счастливые, довольные родители: папа важно выпятил грудь, опустив ладонь мне на плечо, у мамы на руках моя новорожденная сестренка. Интересно, Малинку заставили врачом стать или она сбежала, как и я? Может, уже замуж выскочила.

С грохотом опускаю рамку на стол лицевой стороной вниз, пока ностальгия в глаз не попала. Внимательно изучаю отца, который далеко не такой бодрый, полный жизни мужчина, как на фотографии. Лицо осунулось, голова полностью седая, плечи сгорблены. Из дома меня выгонял совершенно другой человек.

— Ты постарел, — бесцеремонно роняю, стараясь не замечать сжавшийся в груди комок.

Какого черта мне переживать за старика, который вычеркнул меня из жизни, из семейного древа и из завещания? Ему же плевать на меня, а в этом жестоком мире главное — взаимность. Этого добра у меня полно — кушайте, не обляпайтесь.

— Ты тоже не мальчик, — так же прохладно произносит отец, наконец — то соизволив поднять голову. Степенно откладывает ручку в сторону, смотрит на меня из — под очков, в уголках глаз залегают морщины. Его в принципе сильно помяло и пожевало за минувшие годы. Да и я не красавец, он прав. — Чем занимаешься? Не женился ещё?

— Как мать? — перебиваю его, проигнорировав все вопросы.

— Спрашивает о тебе, — бросает как бы невзначай, чтобы пробудить во мне чувство вины. — Я говорю ей, что все хорошо. Если каждый месяц на счет ложатся деньги, значит, ты ещё живой и даже работаешь. Кстати, завязывай с переводами, я сразу понял, что они от тебя. Я верну тебе все до копейки. Зачем ты это делаешь? Мы не нуждаемся.

— Считай, что это алименты, — усмехаюсь, растирая лицо рукой. — Компенсация за время и бабки, потраченные на меня и мое обучение. Я же не оправдал твоих надежд. Не люблю быть в долгу, знаешь ли, — выплевываю с обидой.

Лукавлю. На самом деле, я пересылал родителям деньги, потому что хотел им помочь финансово. От души. Но этот баран даже здесь рогом уперся, ничего не снимая со счета. Гордый и независимый — лучше бы на сестренку потратил. Назад я все равно не возьму свои деньги. Мне в тайге много не надо.

— Разве я что — то требовал? Я всегда желал тебе добра, — тяжело вздыхает он. И тепло улыбается одними глазами. — С внуком хоть познакомишь?

— Если найду, — огрызаюсь, ощетинившись, как побитый жизнью дворовой пес. — Ты, как я понял, не спешишь мне помогать? Зачем тогда вызвал?

Отец молча протягивает мне папку. Пока я листаю бумаги, он достает из шкафчика стола какие — то лекарства, выдавливает из блистера пару таблеток, закидывает их в рот, не запивая.

Нервничает… С чего бы ему нервничать?

Если бы я не знал отца как облупленного, то подумал бы, что наша встреча его тронула. Но у этого мед — робота нет души. Никогда не поверю, что у него проснулись отцовские чувства.

— Я в процессе, — хрипло отчитывается он после короткой передышки. — Это все, что на данный момент удалось выяснить.

— Негусто, — качаю головой, пробежав взглядом по скудной информации. — Никаких зацепок.

— В прошлом следы хорошо замели, все архивы подчистили. Твои тоже ищут, как бы не опередили.

— Мои? — вскидываю брови.

В числе «моих» сейчас сибирские хаски, браконьеры и рыжая заноза с ребёнком. Вряд ли кто — то из них объявил сына в розыск.

— Кто — то из ФСБ, как я понял, но пока неофициально, — кривится отец, ослабив ворот белоснежной рубашки.

— Они давно не мои, — отмахиваюсь с досадой и ловлю на себе вопросительный взгляд. — Я неудачно связался с генеральской дочкой, и меня выперли из органов. Речь о той самой кукушке, которая оставила нашего младенца в роддоме.

— Ты никогда не разбирался в людях, — поучительно тянет он. — И не умел делать правильный выбор.

— Тц, не начинай! — цыкаю зло, подрываясь с места. — Если это все, что ты хотел сказать…

— Есть ещё информация, — достает отдельный листок, который специально не отдал мне сразу. Манипулятор старый. Но прием срабатывает, и я сажусь обратно как миленький. — Это предположительный список сотрудников, которые могли заступить на смену в ту ночь, — реальный график тоже был удален. Кто — то из них принимал роды у твоей «кукушки». Я зачеркнул имена тех, кого мы уже опросили. Осталось немного, но с некоторыми есть проблемы.

Взгляд цепляется за нижнюю строчку, неперечеркнутую, и воздух застревает в легких вместе с отборным матом.

— Золотарева Елизавета?

И почему я не удивлен? Беда ходячая, даже тут себе приключений на аппетитную пятую точку нашла, попав в "черный список" моего отца. Она не могла дежурить в ту ночь.

Что — то не сходится...

— Да, одна из самых проблемных, — отмечает отец, и я с трудом подавляю безумный смешок. — Я хотел через мужа на нее выйти, но у них развод тяжелый, черт разберешь. В общем, ничего путного Золотарев мне не рассказал, только подозрительно мямлил и путался в показаниях. Насколько я знаю, с ним до меня успели ФСБшники пообщаться. Думаю, неспроста. Уверен, эта акушерка что — то знает о нашем младшем Дикареве, но она исчезла. Надо бы перехватить ее раньше других и надавить хорошенько.

— Я тебе надавлю! Отставить! — рявкаю неожиданно грозно, будто свое защищаю. — В общем, Золотареву я беру на себя, — нервно сгребаю документы, хаотично сминая уголки бумаг. — А ты обрати внимание на ее мужа. В вашей хваленой медицине работает кусок дерьма, а не врач. Лучше убрать, пока вонь не распространилась.

— С чего ты взял? — удивляется он. Искренне? Или прикрывает коллегу в белом халате? Не удивлюсь, если у них круговая порука. — Вы знакомы? Рекомендации у него хорошие…

— Я предупредил, — взмахиваю рукой, прощаясь, и шагаю к двери. — Мне пора.

— Тихон, ты должен встретиться с матерью, — летит мне в спину не просьба, а указ министра здравоохранения. Как же бесит его тон!

— Как только сына верну, — ставлю условие, хотя сам хотел бы увидеть и ее, и сестру. Я по ним скучаю…

Когда я послал отца с его мединститутом на три буквы, он сдуру пытался ограничить наше общение с мамой, чтобы мое наказание было полным, но мы все равно тайком созванивались до тех пор, пока я не оказался в магаданской ссылке. К медицинскому прессу добавился силовой. Помимо отца, на меня начал давить генерал за свою дочь. Он перекрыл мне кислород не только в карьере, но и в обычной жизни, угрожал стереть в порошок всю мою семью, так что я вынужден был оборвать связи с внешним миром, чтобы не ставить под удар родных. Общение прекратил, переводы слал анонимно, а сам превратился в отшельника без рода и племени. Совместными усилиями меня сломали.

— И всё — таки… Если ты планируешь задержаться в Москве….

— Нет! — Хлопаю дверью.

Вызываю такси, всю дорогу подгоняю водителя и ерзаю на месте, как будто глисты завелись. Почему — то боюсь не застать Лизу в номере. Где ее потом искать? У кого вызволять? Много развелось охотников за ее рыжей головой. А я один, и мне тоже она нужна.

"Охранять!" — пульсирует в голове, словно я сторожевой пес. И это единственное, что сейчас имеет значение. Остальное — потом, в Магадане.

Необъяснимая паника нарастает по мере того, как я подъезжаю к отелю. Врываюсь в номер без стука, не подумав о том, что Лиза может быть неодета. Парадокс, но если она щеголяет по комнате голышом, все равно я получу на орехи ни за что. Благо, рыжая бестия в полном обмундировании — в лосинах и дурацкой тунике с лисой на груди. В просторных домашних тряпках умудряется выглядеть соблазнительно, поджигая меня с порога. Или я так оголодал? Стою и слюни пускаю, забыв, куда спешил и зачем.

Она сидит царицей на краю правой ягодицы кровати — попы, перед выключенным телевизором. Услышав хлопок закрывшейся двери, вздрагивает и смотрит на меня так неоднозначно, будто ждала с нетерпением, но в то же время видеть не хочет.

Загадочная бабская душа. Некогда ее разгадывать — надо красивую задницу спасать.

— Собирайся! Мы вылетаем в Магадан, — командую без объяснений.

Обсудим все в спокойной обстановке на безопасной территории. Хотя общение с Лизой — это всегда ядерный взрыв, даже в снежной тайге. После ночи в одной постели я, вместо того чтобы тушить пожар, горю рядом с ней. И мозг плавится, прекращая мыслить здраво.

— Что? Как? Прямо сейчас? — засыпает она меня вопросами вместо того, чтобы молча выполнять приказ. — А как же Тая? Двойняшки?

— Я по дороге созвонился с Салтыковым, так что он в курсе и дал добро. В охране они не нуждаются, в медицинской помощи — тоже, а после выписки все равно планировали у отца Таисии немного погостить. Прилетят домой позже.

— Но…

Я рычу обреченно, запустив пятерню в волосы. Взвалить бы Лизу на плечо, сунуть кляп в рот и насильно утащить в аэропорт, но она же будет брыкаться и такой шум поднимет, что нас точно заметут в ближайшее отделение полиции. А там и до ФСБ недалеко. Так что не вариант.

— Никаких «но»! — прикрикиваю на нее. — Женщина, ты можешь хоть раз послушаться мужчину и сделать так, как я прошу!

— Половая принадлежность не определяет уровень ума, — дерзит она, вызывая у меня тяжелый судорожный вздох и желание закатить глаза. — Я всего лишь хочу понять, чем вызвана такая спешка? Утром вы не торопились...

— За утро я уже извинился.

— Какой вы… тугой и железобетонной, Тихон!

— В общем так, — грожу ей пальцем, рискуя без руки остаться. Лиза кажется сейчас разъяренной рысью. Того и гляди — цапнет. Однако я приближаюсь к ней вплотную, вдыхая запах сладостей. — Хочешь сама добираться или к мужу вернуться? Решай! Полчаса на сборы, иначе я улетаю без тебя.

Она оскорбленно пыхтит, но при этом достает сумку и начинает складывать свои вещи.

Слава лисьим богам!

Выдыхаю протяжно. Обессиленно сажусь на кровать, наблюдая за суматошными действиями Лизы. Устало смахиваю испарину со лба, будто не с бабой пререкался, а полосу препятствий пробежал. На доли секунды мы пересекаемся взглядами, и меня снова в пот бросает.

Это в твоих интересах, упрямая ведьма!

Сначала заберу домой и спрячу, а потом все решим.