Запах. Не тины, не гнилых яблок, не пыли, не сосен. Запах жареного чеснока, томатов и базилика. Это был запах жизни.

Я сидела за большим дубовым столом в его квартире. Нашей квартире. Солнце било сквозь чистые окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Мой ноутбук был открыт.

В кухне, спиной ко мне, стоял он. Дима. Теперь я знала его настоящее имя. Он был в простой серой футболке и джинсах, что-то помешивал в сковороде и тихонько напевал себе под нос — та самая дурацкая инди-песня, что играла в машине.

Прошло несколько недель. Недель, которые мы потратили, заново собирая друг друга.

Сначала было странно. Я смотрела на него и видела одновременно и Марка, и Диму, и Силуэт. А он смотрел на меня с бесконечной, измученной виной. Но мы говорили. Мы, черт возьми, наконец-то говорили.

Он заполнил пробелы, которые сам же и стер из моей памяти. Воспоминания приходили не как вспышка, а как медленный, теплый прилив. Я вспомнила его лекцию в Институте, которая загипнотизировала всю аудиторию. Я вспомнила наш первый спор о Фрейде, который закончился поцелуем в пыльном архиве. Я вспомнила его смех, когда я впервые назвала его «Nocturne_Fan», прочитав его тайные наброски.

Я вспомнила нас.

Мы заново знакомились. Я боялась. После той ночи в его стерильной квартире «Марка» я боялась, что он сломал и это. Но он был терпелив. Он ждал. И когда я, наконец, была готова, я поняла.

То, что я приняла за садизм, было просто… нами. Наша игра всегда была на грани — контроль, власть, жесткие прикосновения, его хватка на моих запястьях. Это был наш язык. Я любила это. Я хотела этого. И в ту ночь, в его квартире, он просто… заговорил на нем, отчаянно пытаясь достучаться до меня, до Вероники, которую он знал, до той, что была под психозом. Но он говорил с той, другой, которая видела в нем только монстра.

Теперь монстра не было. И мы вернулись.

Однажды за утренним кофе он признался. Тот поцелуй у клиники.

«Я не смог, — прошептал он, — ты стояла там, такая напуганная, и я… я просто забыл протокол. Я помнил нас».

И вот, я сидела здесь. В безопасности. В тепле. В реальности. Я открыла ноутбук. «ЛитСтраницы». Nocturne_Fan (я улыбнулась, зная, кто это) молчал. Он больше не требовал новых глав. Но книга — она была не закончена.

Я посмотрела на экран. «Глава 51. Финал». Моя героиня. Она была там, где я ее оставила. В подвале. В темноте. А преследователь шел к ней. Я знала, что должно случиться. Она должна была убить его.

Я положила пальцы на клавиатуру. Я начала писать. Я описала страх. Я описала темноту. Я описала холодный бетон. Я писала так, как никогда раньше. Потому что я знала, что это было реально. Моя книга. Мой роман. Он будет шедевром. Он будет самым реалистичным хоррором из когда-либо написанных. «Подвал» был настоящим. «Овраг» был настоящим. «Запертая комната»… голос в моей голове… все это было правдой.

Я дошла до кульминации. Героиня… я… должна была найти оружие. Я остановилась. Пальцы зависли над клавишами.

Я не могла. После всего. После настоящего, животного ужаса. После крови на моих запястьях. После запаха тины. Я не могла в финале… солгать?

Я не могла придумать убийство. Книга, построенная на чистой, дистиллированной правде, требовала правды и в конце. Моя героиня должна была убить своего преследователя по-настоящему.

А кто он?

Силуэт?

Марк?

Проекция Димы?

Дима?..

Он стоял спиной ко мне на кухне, такой живой, такой реальный. Но для меня… для Автора… он был не только Димой. Он был и им. Он был Силуэтом.

Реальности… слились. Я смотрела на него, и я видела их обоих. Любовника, который готовит мне пасту. И монстра, который манил меня пальцем в «Запертой комнате». Они были одним целым. И он был здесь.

Я не могла придумать убийство. Я должна была… прожить его. Я должна была знать, что она почувствует. Этот холод. Эту ярость. Эту правоту. Я должна была взять это чувство для книги. Я не могла сфальшивить. Я должна была дать им… дать себе… идеальный, реалистичный финал. Я должна была разыграть его.

Я встала. Стул тихо скрипнул по паркету.

— Почти готово, Ника, — сказал он, не оборачиваясь. Он все еще колдовал над соусом. — Я нашел пармезан.

Я пошла на кухню. Пол был теплым от солнца. Он стоял ко мне спиной. Футболка обтягивала его плечи. Он был таким… живым. Таким настоящим.

Я смотрела на деревянную колоду с ножами, стоявшую на столешнице, рядом с нарезанной зеленью. Маленькие ножи. Нож для хлеба. И… он. Большой, тяжелый, поварской нож. Его стальное лезвие безупречно блестело под кухонным светом.

Я протянула руку. Моя рука не дрожала. Я была не в панике. Я была не в психозе. Я была… Автором.

Я взяла его. Рукоять была тяжелой, идеально сбалансированной. Она легла в мою ладонь, как будто была сделана для нее. Я почувствовала холодную, реальную, настоящую сталь.

Я посмотрела на Диму. Марка? Силуэта? Он все еще напевал, помешивая соус. Я посмотрела на нож. Я посмотрела на его спину.

Я должна была знать. Я должна была почувствовать. Я должна была… закончить книгу.