Огонь. Он ревет, пульсирует, бьет в глаза белым, невыносимым светом. Но это больше не костер…

…Это солнце. Оно бьет сквозь панорамные окна его квартиры. Не той, где я живу сейчас. Его. Той, что была нашим домом. Я сижу на его диване, поджав под себя ноги. На мне его рубашка. В воздухе пахнет кофе и им. Он сидит напротив, в своем глубоком кожаном кресле. Он смеется.

Его лицо. Оно не пустое. Оно не размытое. Оно — лицо Марка. Но это не «Марк». Это… Я не знаю его имени. Он просто мой.

Я смотрю на него, и мое сердце… оно не боится. Оно любит. Я люблю его так, что это больно. Он мой наставник. Мой ментор. Мой профессор. И мой любовник.

— Ты гений, — говорю я ему. Я держу в руках распечатку. Свою. «Подвал. Глава 23».

— Ты предвзята, — улыбается он. Он тянется ко мне, но я отстраняюсь, — я лишь слегка отредактировал описания.

— Нет, я серьезно. Это хорошо. Но это… — я стучу пальцем по листу, — … это ложь.

— Это называется «литература», Вероника.

Я встаю. Я начинаю ходить по комнате. Я полна энергии, я — огонь.

— Нет. Это не то. Я описываю страх. Но я не проживаю его по-настоящему. Читатель почувствует фальшь. Мне нужен… мне нужен первоисточник.

Он хмурится. Он уже знает, к чему я веду.

— Мы это обсуждали.

— Обсуждали, — я останавливаюсь перед ним. — И ты сказал, что это возможно. Ты лучший. Ты знаешь, как работает мозг. Ты знаешь, как обойти защиты. Я хочу, чтобы ты помог мне.

Он встает. Его улыбка исчезла. Он — профессор.

— Нет, — говорит он. Холодно.

— Но ты можешь! — настаиваю я.

— «Могу» и «сделаю» — разные вещи. Вероника, ты не понимаешь, о чем ты просишь. Это не исследование. Это контролируемое самоубийство. Ты просишь меня взять твой разум, твою личность… и намеренно, хирургически сломать ее.

Я не слушаю.

— Я хочу написать самую реалистичную книгу в мире. Я хочу дать им этот страх. Я хочу, чтобы они чувствовали, как капает вода, как пахнет гнилью. Я не могу это придумать. Я должна это взять.

— Откуда⁈ — он повышает голос. — Из своего подсознания? Вероника, ты не понимаешь, о чем просишь. Ты просишь о контролируемом психозе. Ты просишь меня взять твой мозг и намеренно, хирургически, подвергнуть его такому уровню стресса, который вызывает соматические и психические поломки.

— Это не «психоз»! — кричу я. — Ты же сам меня учил! Это просто… глубокое, управляемое состояние! С якорями, с протоколами…

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — рявкает он. — Управлять этим невозможно! Ты говоришь о погружении на часы, может, дни! Никто не знает, что такой запредельный уровень кортизола и адреналина сделает с твоими нейронными связями в долгосрочной перспективе. Это не «попугаться и выйти». Ты можешь переписать свою личность! Ты рискуешь получить диссоциацию как перманентное состояние, а не как инструмент. Ты вернешься — и уже не будешь собой. У тебя начнутся неконтролируемые флешбэки, галлюцинации, паранойя. Я не буду этого делать. Я не буду калечить тебя.

Я смотрю на него. На своего сильного, умного, рационального наставника. И понимаю, что он прав. В этом и проблема.

— Хорошо, — говорю я. — Ты прав. Этого… недостаточно.

Он хмурится:

— Что «недостаточно»?

— Просто погружаться в кресле. Этого мало. — Я снова чувствую, как во мне разгорается огонь. — Я буду знать, что это ритуал. Я буду знать, что в 20:45 сработает будильник и вытащит меня из кошмара. Я буду знать, что я в безопасности. Это… это полуправда.

— Вероника, о чем ты?

Я подхожу к нему. Я смотрю ему прямо в глаза, и я вижу, как он начинает пугаться.

— Я хочу, чтобы ты… преследовал меня. По-настоящему.

— Что? — его голос — ледяной шепот.

— Я хочу, чтобы страх был реальным. Не просто в кресле. Я хочу, чтобы он шел за мной по пятам. Чтобы я видела его в тенях клиники. Чтобы люди… чтобы коллеги говорили мне… триггеры. Фразы из книги. Чтобы я по-настоящему поверила, что схожу с ума. Чтобы я не могла отличить галлюцинацию от твоего плана. Только так я получу… первоисточник. Только так это будет гениально.

Он отшатывается от меня, как от прокаженной.

— Ты… — он качает головой, — … ты просишь меня… использовать гипноз на твоих коллегах? Запугивать тебя до паранойи? Вероника, это… это чудовищно. Это неэтично. Это… зло. Я не буду.

Я смотрю на него. На своего сильного, умного, рационального наставника. И я использую оружие.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я не буду.

Я подхожу к нему, обнимаю его. Я целую его. Он расслабляется. Он верит мне.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает он, утыкаясь носом в мои волосы.

— И поэтому я сделаю это сама.

Он отшатывается, как от удара.

— Что?

— Я все равно это сделаю, — мой голос — сталь. — Я читала твои монографии. Я знаю про индукцию. Я знаю про якоря. Я найду способ. С тобой или без тебя.

Его лицо. Оно бледнеет. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не злость. Я вижу тот самый ужас, что я планирую испытать в главе про подвал. Он видит, что я не шучу. Он видит мою одержимость. Он видит, что я сделаю это. И он знает, что если я сделаю это одна, я не вернусь. Он молчит. Минуту. Две. Он проводит рукой по лицу.

— Ты… — он качает головой. — Ты убьешь себя, Вероника.

— Тогда не дай мне.

Он смотрит на меня. Долго.

— Ты победила, — говорит он наконец. — Я… я помогу.

Я бросаюсь ему на шею, но он не обнимает меня.

— Нет. Ты не поняла. — Он держит меня на расстоянии вытянутых рук. — Мы сделаем это. По твоему плану. Но по моим правилам. Я буду контролировать твое состояние. Я создам протоколы. Я создам аварийные выходы. И если я скажу «стоп»…

— Да, да, все, что угодно!

Он смотрит на меня. И я вижу в его глазах невыносимую, тяжелую любовь и… страх.

— Ты не понимаешь, — шепчет он. — Чтобы это сработало… чтобы ты поверила в ужас… ты не должна помнить, что я — это я. Ты не должна помнить… нас. Я должен буду… стереть себя. Для тебя я стану чужим. Незнакомцем.

— Мне все равно!

— Возможно, ты будешь меня ненавидеть. Ты будешь меня бояться.

Я улыбаюсь.

— Разве не в этом весь смысл?