Мы вывалились на небольшую поляну, недалеко от дороги — там, где он бросил машину. Голая утрамбованная земля в кольце сосен. Сцена. Он оставил меня на земле.

— Стой здесь! Не двигайся!

Он рванул к машине.

Это был мой шанс. Я вскочила. Я побежала к противоположному краю поляны, но он догнал меня в три шага.

Он схватил меня, разворачивая к себе.

— Вероника! Успокойся!

Я посмотрела в его безумные, расширенные от ужаса глаза.

— ТЫ! — закричала я и вцепилась зубами в его руку. Я почувствовала вкус крови и пота.

Он взревел.

— ХВАТИТ!

Он отшвырнул меня от себя. Я снова упала. Он снова рванулся к машине, к багажнику. Я поползла. Я отчаянно пыталась уползти в кусты.

Он схватил меня за лодыжку. Он вытащил меня обратно на центр поляны. В его руке… Веревки. Толстые, хозяйственные, нейлоновые.

— Нет… — прошептала я. — Нет, Марк, пожалуйста…

Он не слушал. Он был эффективен. Профессионален. Он приволок меня к сосне, стоявшей на краю поляны. Я брыкалась, кричала, царапала его, но он не обращал внимания. Он был машиной. Он привязал меня. Крепко. Больно. Веревки впились в мои запястья, прижав их к шершавой липкой коре. Я была в ловушке. Я была беспомощна.

— Пожалуйста… — рыдала я. — Пожалуйста, что ты делаешь…

Он отошел от меня. Он тяжело дышал, держась за прокушенную руку. Кровь капала на хвою. Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни злости. В них была… цель.

Он снова пошел к машине. Я зажмурилась. Я услышала, как он роется в багажнике. Я открыла глаза. Он шел ко мне. В его руке был нож. Большой, туристический, с черной рукояткой.

— Нет! НЕТ! МАРК! — Я билась в веревках, стирая запястья в кровь.

Он не смотрел на меня. Он подошел… и прошел мимо.

ХРЯСЬ! Я вздрогнула. Он был в трех метрах от меня. Он рубил. Он с маниакальным гневом рубил сухие нижние ветви соседней сосны. ХРЯСЬ! ХРЯСЬ! Он был не просто зол. Он был в ярости. Он рубил ветки, как будто это были не ветки, а враг. Он швырнул охапку в центр поляны. И вернулся. ХРЯСЬ!

Он работал так пять минут. Он метался по поляне, как одержимый, собирая сушняк, срубая ветки, швыряя их в одну бесформенную кучу. Я молча смотрела. Истерика прошла. Ее сменил парализующий ступор. Это был не пикник. Это был… ритуал.

Он закончил. Он стоял перед кучей хвороста, весь в поту, грязи и крови. Он достал из кармана зажигалку. Огонь. Он разжег костер.

Сначала пламя было слабым, оно лизало сырую хвою. Марк опустился на колени и начал дуть. Потом он бросился за новой охапкой веток. Он делал костер все больше. И больше. Он швырял туда ветки, которые были толщиной с мою руку.

Марк отошел от огня, его лицо было багровым от жара. Он подошел ко мне. Я вжалась в дерево. Он остановился в метре от меня.

— Смотри, — прорычал он.

Я зажмурилась.

— Я СКАЗАЛ, СМОТРИ!

Он схватил меня за подбородок. Его пальцы были жесткими, они впились в мою челюсть, заставив меня повернуть голову. Он заставил меня смотреть.

— Смотри на огонь, Вероника! — его голос был сорван. — Не смей отворачиваться!

Я пыталась вырвать подбородок, но он держал.

— СМОТРИ!

Я смотрела. Огонь был живым. Он был невыносимо ярким. Он пожирал ветки. Он ревел, заглушая все остальные звуки. Я смотрела на этот огромный, яростный, бессмысленный костер. А Марк стоял рядом, тяжело дыша, и тоже смотрел в огонь.

Пламя взревело. Оно взметнулось вверх, на три, на четыре метра. Стало невыносимо жарко. Искры летели, как рой огненных ос.