Я сидела на кухне, не сводя взгляда с запертой двери кабинета. За ней пряталась моя личная гильотина, предрешенный финал, тщательно закамуфлированное самоубийство. Нет. Больше я туда не войду — так я решила. Инстинкт самосохранения, столько месяцев забитый вглубь, наконец распрямился, подавив и книгу, и Nocturne_Fan, и собственное тщеславие; все это превратилось в ничтожную пыль перед лицом того ужаса, который накрыл меня в тот миг, когда он позвал.

И все же я поднялась. И все же подошла к двери. Пальцы дрожали, когда я вставляла ключ в замок. Щелчок — такой тихий, будто комната сама втянула меня внутрь.

Кресло. ИБП. Столик. Каждая вещь стояла на своем месте, словно хранила в себе следы прежних ночей и долгого ритуального безумия. Я подошла к столу, взяла диктофон. Легкий пластик неприятно холодил ладонь. Одним движением открыла батарейный отсек, вынула батарейки — и внутри что-то окончательно оборвалось. Ненужный прибор со стуком упал в нижний ящик, под ворох старых бумаг.

Камень-якорь валялся на ковре, там, где я его уронила в ту ночь. Я подняла его — гладкий, тяжелый, обманчиво надежный. «Путь домой». Какая тщательная ложь. Подойдя к окну, распахнула створку — в комнату хлынул холодный ночной воздух, будто вытягивая из меня остатки страха и остатки разума. Я размахнулась и метнула камень вниз, в густую тень двора. Ни звука — словно он растворился в ночи, как и должен был.

Затем — ноутбук.

Глава 51. Финал.

Тот самый мигающий курсор, который преследовал меня днями. Я выделила весь текст — сотни слов, насквозь пропитанных фальшью, болью, попыткой выдать внутренний хаос за правду. И нажала «Delete».

Пустота. Белая страница, гладкая как свежий снег. Я закрыла крышку.

Выйдя из кабинета, повернула ключ в замке — и, не позволяя себе ни секунды сомнений, бросила ключ в мусорное ведро, прямо в кофейную гущу и кучу скомканных бумажных салфеток. Это стало последним жестом. Конец ритуала. Конец книги. Конец безумия. Теперь — жизнь. Настоящая. Обычная. Такой я ее себе представляла.

Утром я заставила себя поехать в «Гелиос». Каждый шаг по коридору давался мучительно; пространство будто вытягивалось, становясь длиннее, чем я помнила, а тени легли более густыми слоями. Я увидела Ирину Викторовну — она говорила по телефону, сосредоточенно, по-деловому. Факты. Она просто руководитель. Но все равно сердце сорвалось в галоп, и я резко свернула, будто уклоняясь от удара.

А затем — Марк.

Мы столкнулись возле лифта.

— Вероника! — он улыбнулся, так тепло, что я не смогла понять, искренность ли это или простая вежливость. Внутри меня не осталось инструмента, который мог бы отличать одно от другого. — Как ты? Лучше?

— Да, — выдохнула я, уставившись на кнопку вызова. — Спасибо. Мне… мне нужно идти.

— Может, позже кофе? В «Алхимии»? Я хотел…

— Я занята, — я шагнула в открывшийся лифт, не позволяя себе встретиться с ним взглядом.

Двери медленно съехались, и сквозь стекло я увидела его растерянный, чуть обиженный взгляд. Резануло ли меня это? Или испугало? Я не знала и не пыталась узнать.

Сеанс с Катей прошел будто под стеклянным колпаком. Она рассказывала все то же: «Он просто смотрел». Я кивала в нужных местах, произносила правильные, ровные фразы, но голос звучал будто чужим, едва живым. Мне было нечего дать ей. Я сама превратилась в пациента, которому требуется помощь.

Вернувшись домой, я ощутила, будто вхожу в камеру. Запертая дверь кабинета — теперь уже бесполезная и окончательно мертвая — глядела пустым глазом выбитой орбиты. Я включила телевизор: бессмысленная комедия с навязчивым смехом за кадром резала слух. Попыталась читать — буквы прыгали, теряя форму. Заказанная еда пахла картоном, и я едва смогла сделать пару жевков.

Тишина, раньше казавшаяся спасением, обрела новое качество — вязкое, настороженное, словно сама прислушивалась ко мне в ответ. Я сидела на диване, следила за мелькающими картинками на экране и ловила каждый звук: скрип паркета, шорох за окном, ровный гул холодильника.

Он?

Тени по углам гостиной лежали так же, как всегда, но вдруг казались слишком густыми, неподвижными, плотными — как будто их вырезали и наклеили. Я вскакивала, зажигала свет, проверяла каждый угол. Пусто. Но пустота не успокаивала.

Разум подсказывал: паранойя. Но разум давно потерял голос.

Раньше мой страх жил за дверью кабинета, укрощенный ритуалом, очерченный правилами. Он принадлежал мне — хотя бы наполовину. Я закрыла эту дверь. Я выбросила ключ.

Но он не исчез.

Он остался. Не по ту сторону стены, а здесь — в воздухе моей квартиры, в просветах между мыслями, в той части сознания, куда я боялась смотреть.

Я сидела на диване, прижав колени к груди, и смотрела на дверь кабинета, чувствуя его присутствие там — тихое, настойчивое, терпеливое. Он больше не стучал. Не шептал.

Он просто ждал.

Ждал, когда я снова сломаюсь.