Сквозь узкую щель в шторах в комнату пробивался утренний свет, рассекая пространство хирургическим лезвием. Солнце безжалостно подчеркивало каждую пылинку, каждый перекос мебели, словно провело инвентаризацию моего утра. Я сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, пытаясь собрать остатки сознания в единый пульсирующий ком.

Голова раскалывалась так, будто череп сжимали двумя ладонями. Во рту стоял химический привкус снотворного. Тело налилось тяжестью, но ум, напротив, отчаянно царапался за возможность удержать реальность — любую, пусть даже самую болезненную. Я медленно оглядела спальню, словно впервые оказалась в ней после долгой разлуки.

Настольная лампа все еще тлела тусклым желтоватым светом, жалким и болезненно неуместным рядом с холодным сиянием утра. На полу, возле ножки стола, лежал мой деревянный метроном — небрежно отброшенный, будто вещдок, выпавший из рук следователя. Ящик стола оставался распахнутым, словно застыв в немом удивлении.

«Сцена преступления», — промелькнуло у меня в голове. Словно не я жила в этой квартире, а кто-то другой, а я — медэксперт, изучающий место происшествия.

Опираясь на подлокотник кресла, я со стоном поднялась. Суставы отозвались старческим хрустом. Я подошла к метроному и легонько пнула его носком тапочка. Он не издал ни звука — даже глухого удара дерева о пол. Я наклонилась, подняла его в ладони, прочувствовала тяжесть корпуса, гладкость лакированной поверхности. Маятник был зажат скобой. Пружина осталась невзведенной. Внутри — ни малейшего намека на жизнь. Просто красивая безделушка из дерева и латуни.

Он не мог тикать. Он не мог.

Я подняла взгляд на угол комнаты — туда, откуда, как я была уверена ночью, шел звук. Ничего, кроме фикуса, пыли на плинтусе и полосы света, режущей тень пополам. Пустота.

И именно в этой голой тишине, сквозь остатки лекарственного тумана, пробилась мысль — ясная, холодная, как ледяная вода, окатившая с головой. Не паника. Не страх. Разум.

«Какая же ты идиотка, Вероника».

Я опустилась в кресло и положила метроном на колени, как пациента, которого предстоит диагностировать. Мне почти хотелось улыбнуться: я не писательница, не героиня дешевого ужастика… я врач. И сейчас, как врач, я смотрела на симптомы.

Пациент: Вероника Андреевна.

Анамнез: длительный острый стресс, нарастающая паранойя, бессонница в течение — сколько уже? — слишком многих дней.

Последнее вмешательство: двойная доза сильнодействующего снотворного.

Я хмыкнула — коротко, сухо, почти каркающе. Кате я бы поставила диагноз за пять минут. Гипнопомпическая галлюцинация. Та, что вырывается в момент пробуждения, когда сознание еще плавает между тенью и светом.

Мозг, забитый страхом и залитый химией, не успел проснуться полностью. Он вынырнул из тьмы, прихватив с собой кусок ночного кошмара, и прилепил его к комнате, как ярлык на чужой чемодан. Все до смешного просто. До унизительной банальности.

Я продолжила разбор механики своего страха. Почему именно метроном? Потому что он — символ моего ритуала, проводник в ту самую бездну, которую я сама себе вырыла. Почему звук возник из угла? Потому что углы — моя слабая точка, место, где я инстинктивно жду угрозу. Мозг всего лишь наложил звук на заранее подготовленную декорацию.

Не Силуэт пришел в дом. Не тварь из глубин моего романа. Это был мой собственный измученный, отравленный таблетками мозг, который стучал в череп изнутри и буквально умолял: «Спаси».

Не вторжение. Симптом.

А если есть симптом — существует и болезнь.

А если есть болезнь — есть и лечение.

Я не одержима. Я не жертва. Я просто… была больна. И это вдруг оказалось самым обнадеживающим выводом за последние недели.

Я вскочила на ноги, подошла к окну и одним резким движением раздвинула шторы. Солнечный свет хлынул внутрь, смыл остатки ночи, разом прогнав призрачные тени, на которых еще держался мой страх.

Всего лишь слуховая галлюцинация.

Всего лишь мозг, доведенный до предела.

И если я знаю природу кошмара — я смогу вернуть себе контроль.

Я действительно в порядке. Или, по крайней мере, теперь точно знаю, как туда вернуться.