БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ!

Звон «Алисы» разорвал воздух, хлестко, оглушительно, будто металлический крик из внешнего мира, — но я не была там. Я оставалась внутри. А в черепе, эхом, как отблеск холода, все еще звучал тот голос:

«Я вижу тебя насквозь».

— А-а-а-а!

Крик сорвался сам собой, рвано, из горла. Я вылетела из кресла, и оно, скользнув назад, ударилось о стену с глухим стуком. Мир качнулся. Я упала на колени, запутавшись в проводах, тянущихся к черному корпусу ИБП. Камень-якорь отлетел в сторону, со звоном ударившись о ножку стола.

Я не могла дышать. Стояла на четвереньках, вжимаясь ладонями в ковер, как зверь, прижатый к земле, и из меня вырывался какой-то тихий, жалобный, едва слышный звук — не плач, не стон, а дрожащий, судорожный писк живого страха.

БЗЗЗЗЗТ!

Будильник не умолкал.

— Алиса, стоп! — прохрипела я.

И наступила тишина. Тяжелая, вязкая, пропитанная гулом моего дыхания и ровным, низким шумом черного ящика в углу.

Я подняла руку и коснулась лица. Волосы, щека, кожа под пальцами — настоящие, живые. Да, я вернулась. Я снова в теле.

Но голос… он не ушел. Он остался.

Я поползла к столу, на котором лежал диктофон. Пальцы дрожали, не слушались, но я кое-как включила перемотку и нажала «Play».

«…Один… ты чувствуешь свои руки и ноги…» — прозвучал мой собственный голос, уверенный, спокойный, безопасный.

«…Два… ты слышишь звуки своего кабинета…»

Я ждала.

Перемотала. Еще раз.

«…Один… ты чувствуешь свои руки…»

Ничего.

«…Два… ты слышишь…»

Его не было.

Конечно, его там не было. Я знала это заранее, но должна была убедиться — хотя бы ради видимости, ради последней тонкой соломинки рациональности, за которую можно ухватиться.

Его голос не был частью скрипта. Но и не был похож на звуковую галлюцинацию.

Это нечто иное. Словно чужая мысль в моей собственной голове.

Он не просто наблюдал из темного угла, не просто ждал, как тогда, в кресле. Он говорил со мной. Вернее, не со мной, а через меня. Он пробился внутрь, минуя все, что я воздвигла в защиту: якорь, ИБП, ритуалы, скрипты. Он прошел сквозь них, будто сквозь дым, и поселился в голове.

«Я вижу тебя насквозь».

Он знал.

Знал, что я боюсь. Что вру себе, что угол пуст. Что пришла не ради работы, а ради адреналина, тщеславия, торга с собственным страхом. Он видел все. Видел, как я притворяюсь храброй, как строю свои иллюзии из проводов и кнопок. Он видел меня — до последней трещины.

Я сидела на полу, окруженная кишащими проводами своей «безопасности», и мир вокруг сжимался, как тисками. Холод поднимался от ковра, пропитывая кости.

Это не был просто страх. Не паника, не истерика.

Это — осознание. Чистое, бесстрастное, неотвратимое.

Конец.

Экзистенциальный, всеобъемлющий, абсолютный ужас.