Остаток ночи я провела в попытках вернуть контроль.

Я мыла посуду, протирала влажной тряпкой все поверхности в кабинете, переставляла книги, выдумывая для них новый порядок. Я заварила три чашки разного чая, но выбрасывала каждую, едва пригубив — все они отдавали тиной.

Я пыталась отмыть от себя этот липкий, вязкий страх. Но дело было не в страхе. Страх я знала. Я его коллекционировала.

Дело было в сбое.

В моем идеальном, выверенном, стерильном эксперименте завелся вирус. В моем коде появилась переменная, которую я не объявляла.

Тень на краю оврага. Наблюдатель.

В пять утра, когда город за окном начал приобретать грязный синеватый оттенок, я села за стол. Кофе обжигал, но не бодрил. Руки едва заметно дрожали, и это бесило меня сильнее, чем воспоминание о хриплом дыхании за спиной.

Я открыла базу данных «Пси-Архива» и университетскую библиотеку.

Как профессионал, я не могла позволить себе роскошь «просто испугаться». Я должна была проанализировать, классифицировать и обезвредить.

Я начала с основ. То, что я пережила, не было стандартной гипнотической регрессией. Это была контролируемая индукция сценарного сна.

«Спонтанное возникновение галлюцинаторных образов, не заложенных в скрипт индукции».

Я вбивала в поиск вариации этой фразы, и литература отвечала мне снисходительным молчанием.

Все источники — от Фрейда до современных исследований по Эриксоновскому гипнозу — были согласны в одном: подсознание не творит из ничего. Ex nihilo nihil fit.

Любой образ, любой звук, любой «незваный гость» в трансе — это всегда проекция.

Я открыла монографию своего ментора «По ту сторону якоря». Он писал: «Пациент может увидеть красную дверь там, где вы ее не описывали. Это не мистика. Это значит, что красная дверь — это неинтегрированный подсознательный материал. Это может быть криптомнезия — забытое воспоминание. Или символ вытесненной травмы. Задача терапевта — не пугаться двери, а спросить, куда она ведет».

Получается, если эта тень — «неинтегрированный материал», то это мой материал. Хм.

Я пролистала десятки страниц. Диссоциативные фрагменты. Защитные механизмы, создающие «наблюдателя» (субличность), чтобы отделить эго от травматического опыта. Перегрузка сенсорных каналов.

Все это сводилось к одному: тень на краю оврага рождена мной же.

Теория первая: Переутомление.

Самая простая и безопасная. Я устала. Я плохо спала, разрывалась между клиникой и ночными ритуалами. Давление от Nocturne_Fan, требующего «мяса». Неожиданное, отвлекающее появление Марка. Моя психика просто… устала. И в момент пиковой нагрузки выдала артефакт. Сбой, порожденный стрессом. Эта тень — просто метафора моего страха «потерять хватку», страха, что за мной наблюдают (читатели? Марк?) и оценивают меня.

Это была логичная, профессиональная и очень удобная теория.

Но была и вторая: Декомпенсация.

Я играла с огнем слишком долго. Я намеренно раскачивала собственную психику, погружаясь в первобытный ужас. Я делала то, что мой ментор строжайше запрещал — я ныряла без страховки, снова и снова.

Что, если «Правило прихожей» дало сбой? Что, если я не просто открывала дверь в подвал, а сломала ее?

Тень на краю оврага — это не проекция. Это… начало. Первый признак того, что контролируемый психоз перестал быть контролируемым. Первый вестник надвигающегося безумия.

Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Я посмотрела в зеркало. Отражение было четким, уставшим, но моим.

«Я не схожу с ума», — сказала я вслух. Голос прозвучал ровно.

Но я была психотерапевтом. Я знала, что люди, которые начинают сходить с ума, — последние, кто это замечает.

Мне нужны были объективные данные.

Я закрыла книги и открыла папку «Диагностика» на своем ноутбуке.

Если я не могу доверять своему восприятию, я буду доверять статистике.

Я запустила стандартизированный тест. СМИЛ — наша адаптация MMPI. Пятьсот шестьдесят шесть вопросов.

Я отвечала на них механически, с холодной отстраненностью хирурга, который оперирует сам себя.

«Я часто просыпаюсь по ночам». Да.«Мои руки и ноги часто бывают холодными». Да.«Временами мне кажется, что я ни на что не гожусь». Нет.«Мне кажется, за мной следят».…

Я замерла на этом вопросе. В ушах на секунду возникло эхо: Хххх… шшшш…

Я нажала «Нет». Я — автор. За мной не следят. Этоя́наблюдаю.

Через час бездушная программа выстроила график моего «Я».

Я смотрела на ломаную линию профиля, и по спине полз холод. Я была в норме. Точнее, в «условной норме».

Шкалы «большой тройки» — шизофрения, паранойя, депрессия — были в пределах допустимого. Никаких признаков психоза. Никакой декомпенсации.

Зато шкала Pt (Психастения), отвечающая за тревожность, улетела в потолок. Рядом с ней подскочили шкалы «Ипохондрии» и «Истерии» — классический «невротический» V-образный профиль.

И главное — шкала F. Шкала достоверности. Она была низкой. Это означало, что я не лгала. Я не пыталась симулировать. Я отвечала честно.

Тест подтвердил первую теорию — я не схожу с ума. Я просто нахожусь в состоянии чудовищного, запредельного стресса и тревоги. Мой организм сигнализирует «SOS».

Я должна была почувствовать облегчение. Диагноз поставлен. Я здорова. Я просто устала. Но облегчения не пришло.

Потому что если я абсолютно здорова… Если я не сумасшедшая…

То что, черт возьми, я видела на краю оврага?