Суинертон хмуро качал головой и с досадой пожимал плечами: мясо меркурианских животных было для нас смертельным ядом.

Отчаявшись – ведь наши запасы провизии таяли на глазах, – он часами вываривал эту плоть, надеясь осадить металлы. Но тесты фон Целла раз за разом показывали, что в мясе по-прежнему остается слишком много отравы. В ход шли кислоты, щелочи, но проклятые металлы упрямо отказывались выпадать в осадок. В сложных цепочках органических соединений металлы удерживаются намертво.

Месяц спустя нам пришлось распечатать неприкосновенный запас провизии. Чем мы будем питаться в космосе, если – и когда – все-таки взлетим? Воздух и вода у нас были, но вот еда…

Все мы пребывали в дурном настроении, особенно Суинертон. Иногда он часами стоял перед Омегой и молча смотрел на него. К слову, Омега не умер. Суинертон опустил обломанный стебель в водный раствор сахара и фосфатов. Растение-мозг пустило корешки и, казалось, заметно посвежело.

– Омега, – часто бормотал Суинертон, – услышь меня! Поговори со мной! Как ты спасся от ртутного потопа?

Фон Целл и Суинертон пошли на крайние меры. Они попытались обжарить меркурианское мясо в кипящем свином жире, но металлы, разумеется, и не думали выпадать в осадок.

– Всё ещё яд! – простонал фон Целл. – Ладно, признаю: сделать это мясо съедобным невозможно.

– А вы не пробовали осадить металлы электрическим путем? – спросил кто-то.

Фон Целл так и застыл на месте, ошеломленный.

– Вот оно! – чуть не закричал он. – Металлы легко перейдут в ионную форму, и тогда их можно будет вывести из раствора! Тарней, ты нас спас!

– Не приписывай это мне, – возразил Тарней. – Это Карсен сказал.

– Да ничего я не говорил, – удивился Карсен. – Это ты сказал… Или ты, Парлетти?

Внезапно мы все растерянно уставились друг на друга. Так кто же это сказал?

– Это был Омега, – тихо произнёс Суинертон. – То есть… он сказал это телепатически.

Он торжествующе обвел нас взглядом – ведь мы, по сути, уже считали его сумасшедшим. Мы все это слышали, пусть и не именно эти слова. Я воспроизвёл их весьма вольно. Это было скорее едва уловимое впечатление, прокравшееся в наши мысли – словно едва уловимый звук.

Тарней и вовсе утверждал, будто первым делом расслышал слова «безмозглые глупцы».

Так или иначе, решение было найдено. Выполняя нетерпеливые указания фон Целла, я соединил все свои батареи вместе. Он погрузил кусок меркурианской плоти в солевой раствор, служивший электролитом, и пустил ток.

Час спустя на дне сосуда выпал тёмный осадок металлов. Анализы показали, что оставшаяся ткань очищена от тяжёлых металлов! Фон Целл попробовал мясо сам – став нашим подопытным кроликом. Кто-то должен был рискнуть, и он настоял на своей кандидатуре, будучи абсолютно уверенным в надежности своего метода очистки.

– На вкус – как отличный стейк, – сообщил он.

Три часа спустя он по-прежнему чувствовал себя прекрасно, и мы все наконец перевели дух. Продовольственная проблема была решена. Ежедневно охотничий отряд приносил добычу. Мои селеновые фотоэлементы установили на постоянной основе рядом с чаном для осаждения, чтобы они питали систему током и очищали меркурианское мясо от тяжелых токсичных металлов.

Вот только в порыве энтузиазма фон Целл изрядно приврал. Мясо оказалось невероятно жестким, неаппетитным и довольно склизким, но мы все равно были ему рады. Оно насыщало наши желудки, пусть и не баловало вкусовые рецепторы. Мы даже разнообразили рацион меркурианскими травами и кореньями – их мы тоже обрабатывали электрическим способом.

Двести сорок шестой день.

Теперь мы уверены в нашем дальнейшем существовании: под рукой есть воздух, вода и еда – три главных столпа жизни. Первая трапеза из очищенного меркурианского мяса превратилась в настоящий праздник. Мы подняли стаканы с водой, провозгласив тост за Омегу.

Никому не хотелось портить веселье и вспоминать про ракетные дюзы. Однако этот дамоклов меч по‑прежнему висел над нами. Проблема с двигателями высилась перед нами непреодолимой горой, пусть даже мы уже и одолели ее подножие, разобравшись с воздухом, водой и пищей.

Но вернёмся к Омеге…

Разумеется, Суинертон был в восторге от того, что его подопечный наконец прервал затянувшееся молчание. Но вместе с тем он на него и злился.

– Омега, – потребовал он, – почему ты так долго хранил молчание?

– Я думал, – последовал ответ, который я бы охарактеризовал как крайне флегматичный по своей «тональности».

Разговор, который я здесь привожу – это обобщённая версия того, что «услышали» все мы. Каждый из нас «слышал» поразительную телепатическую речь Омеги немного по-своему.

– О чём же? – не унимался Суинертон.

– Ты бы не понял.

– Разве ты не знал всё это время о нашей продовольственной проблеме? Почему не подсказал решение раньше?

– А какая разница, решили бы вы эту проблему или нет? – невозмутимо спросил Омега. – Я заговорил только потому, что меня поразила ваша невероятная глупость: вы не видели столь очевидного варианта.

Омега был крайне прямолинеен. Суинертон покраснел за всех нас и сменил тему.

– Как тебе удалось спастись от ртутного потопа? – спросил он.

– Я волевым усилием создал вокруг себя силовой щит. Едва успел: поток оторвал мои корни. Окружённый защитным полем, я всплыл на поверхность.

Суинертон попытался расспросить подробнее об этом силовом щите, но ответ оказался совершенно непостижимым. Тарней пробормотал что-то о «направленной вибрационной оболочке», но вскоре тоже махнул рукой.

– Нам пришлось спустить то ртутное озеро, чтобы спастись самим, – сказал Суинертон, словно пытаясь извиниться. – Ну, или нам тогда так казалось. Мы сожалеем, что тебе оторвало корень.

– Это не имеет значения, – равнодушно ответил Омега.

– А остальные… они тоже спаслись?

– Нет.

– Почему же они не окружили себя силовыми щитами?

– Они не захотели.

– Ты хочешь сказать, – потрясённо выдохнул Суинертон, – что они даже не попытались избежать смерти, хотя могли сделать это без труда?

– Избежать смерти? Зачем? Мы бы все давным-давно покончили с собой, если бы не одно обстоятельство: самоубийство требует усилий, которые мы не желали прилагать.

Мы в недоумении уставились друг на друга. Пытаясь понять эту опасную, сводящую с ума философию, мы оказались в полном замешательстве.

– Но разве ты не предпочёл бы быть живым, а не мёртвым? – вспотев от напряжения, допытывался Суинертон.

– Какая разница?

Мы не знали, как воспринимать этот ответ – как фигуру речи или буквально. Казалось, Омега беззвучно и совершенно безрадостно над нами потешается.

– Но ведь ты спас себя, – возразил Суинертон. – Значит, у тебя была причина, желание жить.

– Нет, у меня не было причин, и это не был инстинкт самосохранения. Я сделал это просто потому, что сделал.

– Но почему? – взревел Суинертон.

– Ни для чего не существует «почему». Ни для чего не существует причины. Миллион лет назад наш род перестал задавать этот бесполезный вопрос.

Суинертон ошеломлённо покачал головой и поспешил вернуться к более понятным вещам.

– Как долго ты существуешь?

– Миллион ваших так называемых лет.

– Я имею в виду тебя лично, как индивидуума. Не твою расу.

– Я и имею в виду себя лично. Я был один в той пещере десять тысяч лет.

– Невероятно, – неуверенно пробормотал Суинертон. – Чем же ты питаешься? Да на мили вокруг не хватит питательных веществ в почве, чтобы поддерживать твою жизнь так долго.

– Я не растение, поэтому не питаюсь химическими элементами. Я извлекаю чистую энергию напрямую из материи. Кубического фута любого вещества мне хватает на тысячу лет. Химикаты, которые ты подсыпал в воду, излишни. Мне нужна только вода. А в ее отсутствие подойдут воздух, пар или даже просто космические лучи.

– Да ты бессмертен! – благоговейно выдохнул Суинертон.

– Если я так решу.

– Вы размножаетесь?

– Нет.

– Значит, твоя раса вымирает, раз вы даже не пытаетесь избегать случайной смерти?

– Да, – бесстрастно подтвердил Омега.

– А сколько вас осталось? Ты знаешь?

– Да. Я нахожусь в телепатической связи со всеми своими собратьями. Нас осталось сто двадцать девять.

Пауза.

– Нет – уже сто двадцать восемь, – поправился он. – В тысяче миль отсюда, в пещере, одного только что насмерть придавило обломком скалы. Он не пожелал жить.

Суинертон задавал ещё вопросы, но Омега снова замолчал. Он не разговаривал еще три дня. Впоследствии он всегда вёл себя так же: говорил несколько минут, а затем закрывал свой разум от нас, словно нас вообще не существовало.

Наверное, вам всё это покажется коллективной галлюцинацией. Возможно, так оно и есть. Доказательств у нас нет. Фон Целл вполне мог и сам догадаться об электролитическом осаждении металлов.

Привет, Марсианская Экспедиция Номер Два! Пишете, что у вас началась зима и вы теперь безвылазно сидите по хижинам? Да, марсианская зима – штука долгая и лютая, целых полгода тянуться будет. К счастью, у вас, помимо карт и шахмат, есть книги. А вот у нас их не было. Если и они вам наскучат – попробуйте игру в бесконечную историю, где каждый по очереди продолжает приключения вымышленного героя. Дайте ему сверхкорабль и весь космос для странствий. Отличное развлечение.

Двести сорок седьмой день.

Покончив с первоочередными жизненными потребностями, мы полностью сосредоточились на проблеме с ракетными дюзами.

Из наших шестидесяти четырёх маршевых двигателей девять вышли из строя при предыдущем старте. У нас осталось двенадцать запасных. На Земле не предполагалось, что потребуется больше. Тарней говорит, что оставшегося запаса в три сопла недостаточно. Если мы снова попытаемся взлететь, выйдут из строя ещё по меньшей мере от десяти до двадцати штук.

Воздействие ртутных паров значительно размягчило металл дюз. Ртуть легко образует амальгаму практически с любыми металлами, в результате чего получается мягкий сплав. Однако первые же вспышки ракетного пламени попросту выжгли эту амальгаму, оставив глубоко изъеденную кавернами поверхность. Нашей единственной надеждой было заново покрыть ослабленные дюзы более твердым металлом, и для этой цели подходил исключительно платиново-иридиевый сплав.

Металл у нас есть. Парлетти обнаружил самородки почти химически чистой платины и иридия. На не подверженном эрозии Меркурии они валяются повсюду, точно желуди. Куда труднее оказалось отыскать необходимую нам глину.

Мы способны расплавить эти металлы, хотя они и относятся к числу самых тугоплавких в мире: температура их плавления составляет 1800°C и 2300°C соответственно. Для этой цели Тарней, Маркерс и я соорудили аппарат дуговой плавки.

Но мы не можем расплавить сразу достаточное количество металла. Наша установка плавит всего по нескольку граммов за раз, непосредственно в точке горения дуги. Нам же каким-то образом нужно расплавить и удерживать в жидком состоянии несколько фунтов сплава в нашем глиняном тигле. Ракетные дюзы необходимо одну за другой полностью, на всю длину, погружать в этот расплав, чтобы они целиком покрылись новым платиново-иридиевым слоем. Чтобы построить электродуговую печь такого размера и мощности, потребовалось бы в десять раз больше оборудования, чем у нас есть. К этому неумолимому выводу мы пришли ещё шесть недель назад.

Очередной удар судьбы окончательно лишил нас присутствия духа. Карсен проболел три дня, и Парлетти поставил диагноз – отравление мышьяком! Как выяснилось, наш электролитический метод не способен полностью удалить все металлы из меркурианской пищи. Следы мышьяка все равно остаются, но куда страшнее микроскопические дозы свинца. Свинец – это кумулятивный яд. Он накапливается в организме до тех пор, пока не приводит к летальному исходу.

По расчетам Парлетти, два или три месяца на меркурианской диете – и мы все получим тяжелейшее отравление свинцом и мышьяком. И в конечном счете оно нас убьет. Карсена удалось выходить, но на это ушли драгоценные остатки наших земных продуктов.

Вдобавок ко всему, охотничьи отряды часто попадают в короткие, но страшные бури, что бушуют на границе между Ночной и Дневной сторонами, сопровождаясь металлическим градом. Однажды Робертсон и Линг вернулись из такой вылазки избитыми и окровавленными, после чего три дня не могли подняться.

Казалось, Меркурий собрал в кулак всю свою мрачную ярость, недвусмысленно требуя, чтобы чужаки убирались восвояси. Мы должны во что бы то ни стало улететь в следующее астрономическое противостояние. Оно наступит через две недели, а мы до сих пор не починили ракеты.

Привет, Венера! Не вешайте нос, парни. Плесневый грибок у нас в свое время тоже уничтожил половину припасов. Но вам повезло – венерианская фауна вполне съедобна. Жаль, что мы не можем сказать того же о Меркурии…

Двести сорок восьмой день.

Суинертон провел еще несколько «бесед» с Омегой – в те часы, когда тот был расположен разговаривать. Бывало, мы благословляли Омегу за то, что он отвлекал нас от собственных бед. Но порой мы проклинали его, ибо его вкрадчивая, тлетворная философия представляла для нашего морального духа куда большую опасность, чем любые внешние невзгоды, с которыми нам приходилось бороться.

У Омеги и его собратьев нет ни амбиций, ни желаний, ни инстинкта к действию или самосохранению. По всей видимости, они представляют собой тупиковую ветвь развития – конечный продукт эволюции всякого разума. Они могли бы стать величайшими учеными и править всей Солнечной системой, если бы целые эпохи назад просто-напросто не позволили своим хватательным конечностям атрофироваться, полностью утратив любой внутренний стимул. Они превратились в чистый разум – разум, который грезит бесконечно и существует без малейшей на то причины, просто потому, что несуществование требует усилия, на которое они не идут.

Из чего же состоят их мысли? Чем заполняли они этот жуткий, невообразимый отрезок времени с тех пор, как превратились в подобие растений? Только представьте: миллион лет абсолютного физического бездействия! Как они ухитрились не сойти с ума или не умереть от скуки?