© Otto Binder (as Gordon A. Giles). Via Intelligence, "Thrilling Wonder Stories", December 1940
Внимание, Земля, Марс и Венера! Говорит Меркурианская Экспедиция Номер Один. Возобновляем связь после трех месяцев молчания. Идет двести сороковой день нашего пребывания здесь. У аппарата Гиллуэй.
Все десятеро живы и здоровы! И, признаться, мы чертовски этим гордимся. Мы торчим на Меркурии уже вдвое дольше, чем планировали – и гораздо дольше, чем хватало бы запасов воздуха, воды и еды по первоначальным расчётам. То, как нам это удалось – долгая история.
Но задерживаться здесь дольше мы не намерены. Мы твердо решили лететь к Земле в это противостояние. Вопрос лишь в одном – как? Наши кормовые дюзы все еще непригодны для долгого космического перелета. На решение этой задачи у нас осталось всего восемнадцать дней.
Мы знаем, что выход есть – если бы только Омега согласился нам его подсказать. Омега – это местный мыслящий растительный организм. Но чтобы объяснить, кто он такой, мне придется вернуться немного назад.
Три месяца назад, после того как мы осушили металлическое озеро ртути и обнаружили наши резервные запасы топлива, мы стартовали. Почти сразу возникли проблемы. Пары меркурианской ртути вступили в реакцию с наружными частями ракетных дюз и разъели их. А ведь дюзы, как всем известно, должны быть сверхпрочными. Их делают из платиново-иридиевого сплава, чтобы они выдерживали и адское пламя сгорающего топлива, и абсолютный холод космоса. Малейшее повреждение – и они превращаются в бесполезный хлам. В нашем же случае пары из ртутного озера превратили металл в хрупкую амальгаму.
Когда кормовой блок реактивных сопел вышел из строя, капитан Этвелл приказал посадить корабль на крошечную луну Меркурия, чтобы провести осмотр.
Фаэтон – так эту луну окрестил Маркерс – совсем крохотный, всего десять миль в поперечнике. Это сплошная глыба из металлических сплавов: совершенно лишённая атмосферы, воды и жизни. При этом он бешено вращается вокруг своей оси, делая полный оборот всего за час. Небесный свод кружился вокруг нас, словно приделанный к гигантскому колесу.
От этого у нас буквально шла кругом голова. Казалось, стоит сделать шаг – и ты сорвешься и полетишь в космическую пустоту, выброшенный центробежной силой, как камень из пращи. Ощущение было неповторимое. Например, фон Целл, едва ступив с корабля, бросился ничком на землю и вцепился в валун, будто пытаясь удержаться. Но при ничтожной гравитации этого спутника огромный валун от прикосновения его рук повёл себя, как воздушный шар, наполненный водородом. Толку от такого якоря было не больше, чем от птичьего пёрышка.
И мы все дружно расхохотались, несмотря на наше отчаянное положение. Пока Тарней и Карсен осматривали ракетные дюзы, остальные развлекались как могли. Мы швыряли в пространство металлические обломки и смотрели, как они улетают в бездну, чтобы никогда больше не вернуться. Вторая космическая скорость здесь была невероятно мала – что-то около тридцати футов в секунду, так что запустить предмет в вечный полет можно было простым мышечным усилием руки.
В каком-то смысле нас даже будоражила мысль, что мы способны забросить камень прямо на Солнце, пусть даже лететь до него ему придется долгие годы. Кое-что мы зашвырнули в сторону Меркурия, создав таким образом рукотворные метеориты, которые со временем обрушатся на планету.
Робертсон в приливе восторга принялся проверять свою прыгучесть. В своём герметичном костюме он помчался вверх, словно выпущенный из пушки снаряд. И признаться, изрядно нас напугал: от мощного толчка он взлетал все выше и выше, уменьшаясь в размерах, пока совсем не затерялся среди звезд! Затем он снова появился в поле зрения, плавно опускаясь, словно пылинка в луче света. Приземлившись, он вцепился в нас, бледный и задыхающийся.
– Господи! – выпалил он. – На мгновение мне показалось, что я совсем улетел отсюда!
И ведь действительно, разбежавшись, человек вполне мог бы это сделать.
Но дольше всего мы просто стояли задрав головы и смотрели, как над нами величественно вращается небосвод. Полчаса дня, полчаса ночи – и так по кругу, без конца. Солнце мчалось от горизонта к горизонту, словно гигантская комета. А звезды летели с такой скоростью, что с непривычки казалось, будто они оставляют за собой едва заметные светящиеся шлейфы. Всё это напоминало киноплёнку, прокручиваемую на сумасшедшей скорости, – незабываемое ощущение. Мы ничуть не жалеем, что нам довелось это увидеть.
Странно думать о том, какой восторг вызывали у нас эти чудеса, в то время как наши шансы вернуться на Землю висели на волоске. Но это прекрасно, что люди способны смеяться и с любопытством глядеть в оскаленные зубы беды. И я говорю это обо всём человечестве, а не только о нас десятерых.
Тарней и Карсен, закончив тщательный осмотр, огласили свой вердикт. Лететь дальше нельзя. Ракетные сопла не выдержат долгого ускорения, но и оставаться на планетоиде мы тоже не могли.
– Возвращаемся на Меркурий, – объявил капитан Этвелл. – Нам предстоит провести там ещё три месяца. И мы должны как-то продержаться весь этот срок.
Двести сорок третий день.
Пять часов спустя мы, совершив маневр, пошли на посадку над Сумеречной зоной. Корабль поднял тучи брызг жидкого металла, плюхнувшись на ртутное озеро, заполнившее долину. Пока мы покачивались на его поверхности, капитан Этвелл приказал провести полную инвентаризацию припасов.
– Наши резервы сверх того минимума, что необходим на обратный перелет, ничтожно малы, – доложил Линг. – Еды хватит недели на три. Воды – дней на десять. Кислорода – на неделю.
Мы потрясенно уставились друг на друга. Воздуха для наших легких осталось всего на семь дней, еды и воды – едва ли больше – а ракетный двигатель почти бесполезен! Негостеприимный Меркурий будто издевался над нами. Фон Целл издал нервный смешок.
– Что ж, по крайней мере, жизнь мы не потеряем. Мы все останемся вместе. Все десятеро – навсегда здесь!
Прежде чем он успел сказать еще хоть слово, капитан Этвелл влепил фон Целлу хлесткую, отрезвляющую пощечину. Но она на самом деле предназначалась всем нам – фон Целл просто озвучил то, что было у каждого на уме.
– Возьмите себя в руки! – отрезал капитан Этвелл. – Все не так плохо, как кажется. На Ночной стороне есть жидкий воздух, мы сможем закачать его в баки. Там же есть чистый водный лед. Сначала добудем воздух, потом воду. Будем решать проблемы по мере их поступления. А насчет еды и двигателя – что-нибудь придумаем.
– Извините, капитан, – пробормотал фон Целл от лица всей команды.
Моральный дух – штука странная: он либо есть, либо его нет. С той самой минуты он у нас появился. Точнее сказать, у нас был капитан Этвелл. Его имя войдет в историю в один ряд с именами Александра, Цезаря и Наполеона, причем с гораздо большим на то основанием. Это моё личное мнение. Если бы Этвелл это услышал, он бы точно посадил Линга на мое место в радиорубке.
А теперь вернемся к Омеге. Вскоре после того, как мы приземлились на ртутном озере, Суинертон вдруг издал восторженный возглас. В следующий миг он выскочил из шлюза в своём воздушном шлеме и заковылял по ртути. Словно неуклюжий конькобежец или человек в кошмарном сне, он бежал изо всех сил, но при этом едва продвигался вперед.
С трудом преодолев футов сто, он подобрал какой-то предмет и повернул обратно. Тяжело дыша, он продемонстрировал находку нам. Это было одно из тех самых растений-мозгов, или растительных разумов – первый, что нам довелось увидеть. Мясистая белая масса, покрытая извилинами, точь-в-точь как обнаженный человеческий мозг, покоилась в чашечке из толстых зеленоватых листьев. Стебель и корень были оборваны. Зоркий Суинертон заприметил, как это существо покачивалось на ртутной поверхности.
Как оно ухитрилось выжить под всесокрушающим, ревущим потоком жидкого металла, затопившем его подземную пещеру? Суинертон попытался это выяснить, задавая ему вопросы вслух. Он утверждал, что именно так и общался с ними мысленно во время своего прошлого приключения. Растения якобы улавливали мысли, сопровождавшие произнесённые им слова, и слали в ответ телепатические импульсы, которые Суинертон воспринимал как голос.
По крайней мере, так он рассказывал. Но сейчас растительный мозг не подавал ни малейших признаков жизни; ни единого мысленного шепота не донеслось до нас, хотя мы все затаили дыхание в ожидании.
– Он мёртв, – скорбно произнес Суинертон. – Омега, венец разумной жизни!
Остальные невольно улыбнулись. Как ни крути, а сама мысль о том, что растение может обладать разумом, казалась нелепой. При более близком рассмотрении этот Омега больше всего походил на кочан цветной капусты. Мы решили, что Суинертону просто почудился тот подземный разговор.
– Живая эта штука или мертвая, – хмыкнул Маркерс, – но ты никогда не разговаривал с ней телепатически.
Суинертон уже собирался гневно ответить, но вмешался капитан Этвелл.
– Экспедиция по поиску жидкого воздуха выступит через час. Со мной идут Парлетти, Тарней, Робертсон и фон Целл. Собирайтесь, парни.
А теперь вернемся к дню сегодняшнему. Спасибо за музыкальную трансляцию, Земля! Мы здесь уже до дыр заездили те немногие пластинки, что у нас были. И спасибо вам, Президент Мира Мейсон, за вашу речь от лица всей планеты и за слова о том, что вы безгранично рады нашему спасению. Нам до сих пор трудно поверить, что вчера, когда мы восстановили связь, вся Земля от полюса до полюса буквально сошла со ума от восторга, и что целую ночь напролет по всем радиостанциям, в газетах и телепередачах праздновали это событие. Мы растроганы до глубины души – так, что у нас просто нет слов.
Двести сорок четвёртый день.
Рассказать о том, как мы пополнили запасы воздуха и воды, можно быстро, хотя за этим стояли недели тяжелого труда и тщательного планирования.
Экспедиция капитана Этвелла на Ночную сторону в обогреваемых герметичных костюмах уже через три дня обнаружила природный резервуар жидкого воздуха. Он подпитывался каким-то подземным источником, бьющим из ледяных пустошей, где безраздельно царил абсолютный ноль.
Как объяснил Парлетти, целые эпохи назад, когда Меркурий окончательно перестал вращаться вокруг своей оси, бóльшая часть его атмосферы просто вымерзла на Ночной стороне. На краях этого полушария, где оно соприкасается с более тёплой Сумеречной зоной, газы снова разжижаются и приобретают текучесть.
Я называю это озерцо «жидким воздухом», но это, конечно, не земной воздух – о таком не стоило и мечтать. На самом деле кислорода там было всего семнадцать процентов. Остальное – в основном азот, но с высокой, до пяти процентов, примесью инертных газов: неона, аргона и криптона. Однако там был живительный кислород, а это главное.
Слаженными усилиями мы за две недели заполнили все наши пустые баллоны. Парлетти и Робертсон вычерпывали жидкость из водоема в открытый чан с круглым дном, наскоро сооруженный из листового металла. Затем они тащили его за пять миль, в Сумеречную зону, где их ждали Тарней и Линг со своим заправочным оборудованием.
Устроено оно было просто: труба засасывала жидкость, та испарялась прямо на ходу, а насос под давлением закачивал получившийся газ в баллоны. Насосом служила гироскопическая моторная система, временно снятая с корабля. Питание шло от моих радийных аккумуляторов, непрерывно заряжавшихся от селеновых фотоэлементов под незаходящими лучами Солнца.
Мы с Маркерсом таскали баллоны туда и обратно, от корабля к заправочному пункту. Место было выбрано стратегически: вне зоны действия прямых солнечных лучей, на широте, где край Солнца как раз находился чуть ниже горизонта. Чуть южнее – и жидкий воздух закипал бы слишком быстро.
Так что вскоре наш корабль наполнился новой воздушной смесью. Пониженное содержание кислорода мы компенсировали тем, что подняли общее давление. Кессонной болезни и прочих неприятных симптомов удалось избежать, поднимая давление постепенно, в течение суток. Вот уже три месяца мы дышим этим сжатым воздухом с низким содержанием кислорода, и никаких побочных эффектов. Человеческий организм – на редкость адаптивная штука. Впрочем, если дышать такой смесью годами, это, пожалуй, скажется на здоровье.
С водой всё было гораздо проще. На Ночной стороне, куда Солнце не заглядывало веками, в вечной мерзлоте лежат огромные ледяные глыбы. Вода в кристаллической форме всегда чиста и свободна от солевых примесей. Мы просто перетаскивали ледяные блоки к кораблю и давали им растаять в наших баках.
А вот провизия оказалась орешком покрепче. И тут нам и помог Омега.
Привет, Венерианская Экспедиция Номер Два! Рады получить от вас весточку. Вы пишете, что отдали бы правую руку за возможность хоть раз увидеть Солнце или звёзды сквозь сплошные облачные покровы Венеры? Вам бы не понравилось наше Солнце – даже та его половина, что висит над горизонтом в Сумеречной зоне. Оно жжёт нестерпимо. Мы тут все уже почернели от загара.
Двести сорок пятый день.
Пока остальные пополняли запасы воздуха и воды, капитан Этвелл, фон Целл и Суинертон бились над продовольственной проблемой.
Сперва они совершили стомильный переход вдоль Сумеречной зоны, обнаружив еще одну низинную долину с ее эндемичной фауной и флорой. Очевидно, Меркурий опоясан целой цепью таких долин, укрывающих остатки древней биосферы, которая, по всей видимости, процветала здесь еще до того, как планета перестала вращаться.
Подстрелив несколько образцов крылатых тварей, охотящихся друг на друга, они доставили их на корабль для изучения. Химические анализы фон Целла показали, что их плоть буквально пропитана металлоорганическими соединениями.
Жизнь на Венере, Земле и Марсе эволюционировала так, что ее формы пригодны в пищу друг для друга. Но Меркурий, под завязку забитый тяжелыми элементами, породил совершенно уникальную ветвь эволюции. Протоплазма меркурианских существ насыщена медью, цинком, свинцом и даже платиной. Это промежуточная стадия между чисто углеродной жизнью Земли и кремниевой формой жизни, что тоже существует на Меркурии.