Крестный путь.

Я читал — пытался читать — Буковски, South of No North. Мои мысли неслись в сотне направлений, ни одно не было хорошим. Я заставил себя сосредоточиться, но не смог. Мои мысли были полны страха за Ридж и рак груди, и Коди в коме — неужели я сяду и буду читать?

Ага, как бы не так.

Я отложил книгу. Это была не лучшая территория для моих путешествий. Проверил часы — тридцать минут до паба. Каким-то образом я держался более-менее, в смысле алкоголя, хотя желание сорваться подбиралось всё ближе. Играло радио, треки с нового альбома Элвиса Костелло The Delivery Man, где была безумная дуэт с Люсиндой Уильямс и ураган гитар, дующий грубо рядом, затем «Heart Shaped Bruise» с моей давней любимицей Эммилу Харрис. Всё, что нужно знать, — в названии, это вышибло остатки любой тоски, за которую я ещё держался. Я встал, выключил радио. Мой слух определённо барахлил. Я мог выдержать только определённую долю агонии, прежде чем отправиться на поиски верёвки.

Посмотрел в окно: собирался небольшой шторм, пока Америку колотит третий ураган за три недели. Этот, удачно названный Иваном, направлялся в Новый Орлеан, а я направлялся в паб. Бури в моей душе. Натянул своё всепогодное пальто Гарда, вещь № 8234. Мне до сих пор писали письма с просьбой вернуть его.

Мечтайте дальше, ублюдки.

Лёгкий пот на лбу, когда я шёл мимо Эйр-сквер. И для чистого удовольствия я пошёл на Эглинтон-стрит. Это примерно пятнадцать минут от моей квартиры. Я срезал через заднюю часть Эйр-сквер и вышел к ней с западного конца. Львиная башня, известная как Бастион, когда-то была здесь, а затем стала местом расположения казарм Гарда.

Оттуда можно свернуть на Фрэнсис-стрит, и там лучший овощной магазин в городе. Можно купить там морскую капусту, известную как Crannog, которая, как говорят, лечит все недуги. Я однажды попробовал её от похмелья и блевал как сорок собак, но не могу винить в этом морскую капусту. Американцы были заинтригованы этим «товаром» и никогда не были до конца уверены, серьёзно ли мы. Я тоже. Мне кажется, ей место на пляже, выброшенной и забытой.

Здесь была школа Сестёр Милосердия, которую посещали моя мать и Нора Барнакл, хотя, конечно, не в одно время. Насколько я помню слова моей матери, Нора была «бесстыжей девкой».

Моя язвительная матушка, её единственный и последний отзыв об ирландской литературе. Она верила, как и многие её поколения, что Джойс был «писателем чистой порнографии».

Я быстро пошёл по этой улице — воспоминания о матери не были моими любимыми — и вышел на Кросс-стрит. Мне нравится эта улица, там находится офис Connacht Tribune, и если вам нужны местные новости, это та газета, которая вам нужна. Там приятная атмосфера, и чуть дальше, параллельно Шоп-стрит, находится место для субботнего рынка. Но угадайте что, они говорили о том, чтобы снести его и избавиться от рынка. Голуэйцы скорее умрут, чем позволят этим ублюдкам это сделать.

Я надеюсь.

Я дохожу до церкви Святого Николая, где, как говорят, молился Колумб, прежде чем отправиться открывать Америку.

Должно быть, это была какая-то мощная молитва.

И вот я на Шоп-стрит, в трёх минутах от паба.

Какой-то парень остановился, спросил:

— Джек?

Я уставился на него. Нет, я его не знал, но какое это имеет значение? После перестрелки, казалось, все меня знали.

Он был одет с головы до ног как реклама американского спорта. Толстовка LA Dodgers, тренировочные штаны с полоской и логотипом SUPERBOWL, плюс необходимые кроссовки Nike. На голове едва держалась бейсболка с надписью KNICKS KICK ASS. Должен сказать, я был ослеплён количеством американизмов. Он был не молод, так что тут нет оправдания, ему было под шестьдесят, или он очень сильно сдал от выпивки или наркотиков, или и того и другого.

Он сказал:

— Я был другом твоей матери.

Это означало, что он не был моим другом. Он заметил мою реакцию и добавил:

— Я имею в виду твою покойную, оплакиваемую мать.

Он перекрестился, сказал:

— Господь да упокоит её. Уж он точно не давал ей покоя, пока она ходила по земле.

Я собирался сказать, что она сама не очень-то раздавала этот покой, но какой смысл? Он бы счёл меня озлобленным, что было правдой.

Я спросил:

— Ты остановил меня, потому что?

Он издал отрепетированный смех — кто-то, должно быть, сказал ему, что это одна из его лучших черт. Они солгали.

Я посмотрел на часы, и он понял намёк, сказал:

— Вот я тебя задерживаю. Дело в том, я собираю для футбольной команды до четырнадцати, хотим купить им новую экипировку.

Я уставился на его наряд и спросил:

— Она будет хоть как-то похожа на то, что на тебе?

Он ужаснулся:

— Они играют в гэлик. То есть мы должны поддерживать нашу национальную игру.

Прежде чем он успел начать длинную лекцию об истории хёрлинга, я сказал:

— Скажи так, я вышлю чек по почте, как тебе?

Не очень хорошо.

Я уже махал на прощание, прежде чем он успел ответить.

Прямо перед тем как войти в Garavan's, меня окликнул кто-то ещё, и я подумал: Отвали. Есть только определённое количество дерьма, которое ты можешь принять за одно утро, и я давно превысил свою норму. Я быстро зашёл внутрь. Бармен кивнул, без слов, что было нормально, и я пошёл в закуток. Ты наконец становишься частью обстановки, когда ты не только ничего не заказываешь, но и идёшь на своё место и ждёшь, когда появятся напитки.

Так и случилось.

Пинта выглядела как все молитвы, на которые я когда-либо надеялся получить ответ. Джеймсон, едущий в авангарде, был сам по себе славой.

Я пробормотал:

— Лучше не бывает.

Как это печально.

Когда бармен ставил напитки, я задался вопросом, не спросить ли его имя. Но тогда мы, вероятно, подружились бы, и с ним случилось бы что-то ужасное. Поэтому я просто буркнул, а он спросил:

— Ты видел пилот Дедвуда на Sky прошлой ночью?

Я был в постели к девяти, приняв ещё одну снотворную, чтобы облегчить боль, вспыхнувшую в моём сердце. Я покачал головой.

— Это было мощно, реально грязно, язык был свирепый. Я насчитал fuck тридцать раз.

Есть ли у этого ответ? Ответ, который находится на каком-то уровне здравомыслия? У меня его не было.

Он добавил:

— Тебе бы понравилось.

Это лестно или это просьба о пощёчине? Я пропустил это мимо ушей, решив посмотреть следующую серию.

Я уже собрался уходить, когда вошёл какой-то парень, огляделся, подошёл ко мне и спросил:

— Могу я угостить тебя виски?

Я видел многих мужчин, женщин тоже, разрушенных бухлом, их лица — свидетельство всего, что может предложить ад, но этот парень был похож на те фотографии Буковски в его последние дни. Не очень хорошо. Под всем этим разрушением, рискну предположить, ему было всего около тридцати, но красные глаза видели то, с чем мог справиться век боли.

Я спросил:

— Там снаружи висит вывеска: Собирайтесь здесь, все чокнутые — если хотите найти собаку или вообще сойти с ума, то это место для вас?

Он уставил на меня налитые кровью глаза и повторил:

— Собаку? Какую собаку?

Я знал, что это может продолжаться некоторое время, поэтому перешёл к делу, рявкнул:

— Ты искал меня?

Вопрос, казалось, сбил его с толку, и он исчез. Я списал это на погоду — бури выманивают сумасшедших, как зов дикой природы. На сиденье рядом со мной лежал таблоид, и я взглянул на заголовки, главная новость: ВТОРАЯ СВАДЬБА БРИТНИ НЕЗАКОННА\! Это занимало большую часть первой полосы, а в углу была маленькая заметка о британском заложнике в Ираке. Его похитили вместе с двумя американцами, которым теперь отрубили головы — его судьба буквально висела на нитке. Его семья умоляла Тони Блэра помочь. Прежде чем я успел перевернуть на третью страницу, где история продолжалась, парень вернулся, сжимая в дрожащем кулаке большую порцию виски.

Он сказал:

— Извини, чувак. Мне нужно было, типа, прийти в себя, собраться.

Его тело тряслось. Если это он в форме, упаси Боже мне увидеть, как он разваливается. Я решил сменить паб — похоже, весь чертов город знал, что меня можно найти в Garavan's. Что беспокоило меня, так это то, что он был так похож на меня. Его состояние — я сам бывал там так много раз и в своём нынешнем обличье был всего в одном-двух напитках от его местности.

Он протянул руку:

— Я Эоин Хитон.

Я взял его руку. Она была покрыта потом, и после того, как я отнял свою, мне пришлось бороться с желанием вытереть её. Я почувствовал понимание, которое испытываешь к собрату по страданию, но не хотел знать, и уже собирался мягко отшить его, когда он сказал:

— Я как ты.

Блядь.

Словно он прочитал мои мысли. Я сделал движение, чтобы встать. Мне действительно не нужна была эта херня, и если он был серьёзно конченым, что ж, слишком плохо, tough luck и всё такое, но эй, не моя проблема.

Он сказал:

— Я был Гарда, и меня вышвырнули.

Я снова сел, моя собственная печальная карьера пронеслась перед глазами. Он спросил:

— Разве ты не врезал одному политику, прямо в рожу?

И так началось моё славное нисхождение в годы боли.

Его лицо просветлело при мысли о моём поступке, первый признак жизненной силы, который он проявил. Я видел, что в глубине души он был приличным человеком, с оттенком наивности, но с существенной — как бы это назвать? — добротой, если такое ещё существует в мире, где безумные браки поп-звезды получают больше внимания, чем неминуемое отрубание головы человеку.

Я сказал:

— Ну, я кое о чём жалею.

Он горел желанием согласиться со мной, спросил:

— Ты жалеешь, что ударил его?

— Нет, я жалею, что ударил только раз.

Он громко рассмеялся, с оттенком истерии, затем резко оборвал, уставился на меня, спросил:

— Что с твоим голосом?

Я знал, что он стал более гортанным, чем обычно, словно я наглотался гранита, и он причинял мне боль в последние дни.

— Выкуришь тысячу сигарет и выпьешь достаточно гнилого виски, это плохо сказывается на дикции.

Он был разрываем между сожалением, что упомянул об этом, и определённым волнением от того, что находится так близко к человеку, который был… в перестрелке. Любопытство взяло верх, и он спросил:

— Каково это было, если не возражаешь, ну знаешь, когда это случилось с тобой?

Что ответить? Что это было весело и что поэтому от тебя в полдень пахнет сырым виски, или что ты страдаешь, как предупреждали врачи, посттравматическим стрессовым синдромом?

Я решил не углубляться:

— Испортило мне весь день.

Он кивнул, словно мог представить.

Не мог.

Мне больше нечего было добавить, поэтому я спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Нервная улыбка. Он посмотрел на свой теперь пустой стакан, как бы говоря: Как это случилось?

Я знал это чувство.

— Дай я возьму нам свежие напитки.

Мне хотелось, и иметь в компании закоренелого пьяницу было бы идеально, но у меня были рамки, которых нужно придерживаться.

— Нет, мне не надо, я ухожу.

Он был разочарован. Не совсем тот ответ, которого он ожидал.

— Ты можешь мне помочь?

Он мне нравился, но не настолько.

— Иди в реабилитацию, позвони в АА, есть много…

Он перебил меня, ужас на лице, чуть не закричал:

— Не такая помощь, ебать. Несколько дней в постели, немного парацетамола, немного еды, немного времени, чтобы прийти в себя — я буду в порядке.

Я подумал: Мечтай, лох, и подождал.

Он выпрямился и сказал:

— Я хочу делать то, что ты делаешь. Ну знаешь, находить вещи, работать над делами.

Я мог бы прочитать ему лекцию, сказать, что он покупает ведро горя, но когда я приготовился начать, он взмолился:

— Джек, мне нужна спасательная верёвка. У меня ничего нет, я тут умираю. Если ты дашь мне за что зацепиться, я приду в форму. Мне просто нужен, типа, фокус.

И я снова принял неправильное решение. Я должен был просто отправить его в плавание, но он достал меня — выражение его глаз, этот потерянный отчаянный крик.

Я сказал:

— Ладно, я дам тебе старт, и если ты с этим справишься, посмотрим, сможешь ли ты помочь мне в других делах.

Он схватил меня за руку, благодарность выплескивалась.

— Ты не пожалеешь.

Я уже жалел, предупредил:

— Ты ещё не слышал, что это такое. Ты можешь быть не так благодарен через минуту.

Его лицо выражало веру в то, что вот-вот произойдут чудесные события. Это результат Джеймсона на голодный желудок — иллюзия, что всё будет хорошо. Я рассказал ему об исчезновении собак в Ньюкасле и о том, что меня попросили проверить это. Я достал свой блокнот, дал ему имя человека, который просил о помощи. Он выглядел действительно больным — не просто пьяным, а больным тем недугом, который приходит с острым разочарованием. Ему потребовалось мгновение, чтобы переварить информацию, а затем он чуть ли не плюнул:

— Грёбаные собаки? Ты хочешь, чтобы я искал пропавшее, блядь, животное?

Я покачал головой:

— Я не хочу, чтобы ты делал хоть что-то, я уже сказал тебе это, но ты сказал, что готов на всё. Вот твой шанс доказать это.

Он ломал руки — жест, который, как я думал, был чисто книжным, — и сказал:

— Ладно, я попробую.

Он был в таком отключке, что ужасная ирония его слов ускользнула от него.

В его голосе было смирение, в глазах — беды всего мира, поэтому я возразил:

— Эй, слушай, ты мне никаких грёбаных одолжений не делаешь. У тебя есть что-то другое на уме — так давай, не позволяй мне отвлекать тебя от лучших дел.

Он был уничтожен, посмотрел на меня лицом пятилетнего мальчика и сказал:

— Извини, Джек, я… я сейчас займусь.

Я дал ему свои номера телефонов, и когда он продолжил сидеть там, я сказал:

— Ну, давай. Думаешь, решение само за угол заглянет?

Когда он дошёл до двери, то сказал:

— Теперь я понимаю, что они имели в виду.

Чтобы отвязаться от него, я спросил:

— Да, что именно?

— Что ты жёсткий ублюдок.

Он ушёл, прежде чем я успел ответить.

Бармен зашёл, начал собирать стаканы и спросил:

— Что-нибудь ещё?

— Нет, я в порядке. Ты знаешь того парня, который только что вышел?

Он протёр стол и сказал:

— Хитон? Нужно быть с ним осторожным.

— Потому что он пьёт?

Он коротко рассмеялся и посмотрел на меня так, будто сомневался, шучу ли я — ворон ворону глаз не выклюет. Он сказал:

— Ну, это тоже, но я имел в виду, что он был Гарда. Эти ублюдки никогда не меняют свою суть.