«Пойди против меня — и я убью тебя».

Девушка перебирала пальцами маленький серебряный крестик, который носила на шее. Она знала, что ни отец, ни брат не понимают, какое значение крест имел для неё и её матери.

Её мать была пламенной ирландской католичкой, и замужество с англичанином только усилило её страсть. Снова и снова она говорила дочери:

— Христос умер на кресте за наши грехи, и мир попытается распять тебя, если ты позволишь.

Логика здесь не играла большой роли. Если у тебя ирландская вера, массивное чувство вины и расстройство личности, ты созрела для символов. Её мать фиксировалась на распятии, её дом пылал извивающимися Христами всех форм и размеров. Только девушка истинно знала, откуда взялась эта одержимость. Она никогда не рассказывала раньше и не собиралась делиться сейчас. Они были мужчинами, они бы никогда не поняли.

Девушка встала. Она стояла на коленях, молясь — не католическому Богу, а этой новой тёмной силе, которая так заряжала её энергией. Она подошла к зеркалу, увидела, как серебряный крестик сияет на её шее, и краем глаза заметила уже знакомое пламя, загоревшееся в углу комнаты.

Вжух.

Когда она повернулась, чтобы посмотреть прямо на него, оно исчезло.

Она улыбнулась.

Крестик был кельтским, подаренным на её шестнадцатый день рождения матерью, которая сказала:

— Никогда не забывай крест.

Секрет матери, самая причина креста, ярко всплыл в её сознании. Она видела это как сцену из фильма. Ей было двенадцать, она всегда висела на матери, и однажды, вернувшись из школы пораньше, она застала мать рыдающей на кухне, пустая бутылка сладкого хереса у мойки. Мать никогда не пила, и в этом состоянии она обняла дочь, рассказала ей, что до того, как встретила отца девочки, сделала аборт, и сказала, что это было похоже на распятие — сама агония процедуры.

Затем она добавила:

— Я расплачиваюсь каждый день своей жизни за этот грех.

И она грубо схватила дочь за запястье, причинив боль, и предупредила:

— Если кто-то когда-нибудь причинит тебе настоящий вред, есть только один способ искупить. Ты знаешь какой?

Девушка, перепуганная, покачала головой, слёзы текли по её лицу. Мать сказала голосом чистого льда:

— Ты пригвоздишь их к кресту, как нашего Господа, и вобьёшь гвозди со всей страстью, которую наш Спаситель заповедал нам.

***

В четверг вечером я убил человека.

По крайней мере, мне так кажется.

Во всяком случае, очень старался.

Я сходил в кино — извините, я просто не могу сказать мультиплекс. Sideways получал потрясающие рецензии — у Пола Джаматти было то поникшее выражение, с которым я себя так идентифицирую, Вуди Аллен для новой депрессии. Но всё это распитие вина меня достало. Я никогда не был ценителем вина, я предпочитал своё бухло быстрым и смертельным. Я начал чувствовать во рту вкус мерло, и, конечно, с моим хреновым слухом, несмотря на стерео Dolby Digital, я с трудом разбирал диалоги. Поэтому я свалил.

Когда я выходил, парень из билетной кассы спросил:

— Не понравилось, да?

У него было одно из тех ирландских лиц, которые словно варёные: красные щёки, лобстеровые губы, бледная кожа, и всё же американский акцент.

— Слишком понравилось.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который говорит: Старый чувак, уже safoid (ирландский: чокнутый). И сказал, будто родился в Кентукки:

— Как скажешь.

Блядь.

Начался мелкий моросящий дождик. Ничего серьёзного, достаточно, чтобы напомнить тебе, что ты в стране baiste (дождь). Я носил вещь 8234, своё старое пальто Гарда. Как и я сам, оно было прожжено, избито и затоптано, но всё ещё держалось. Я поднял воротник и думал, не взять ли шаверму на вынос. Проблема в том, что к ней действительно нужен шестипак пива.

Мужчина поравнялся со мной — высокий парень, пивное брюхо, запах чеснока и Гиннеса, исходящий из его пор. Он сказал:

— Ты — Тейлор.

В его тоне была острота, нотка угрозы, и я знал, что это ничем хорошим не кончится. Мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать его, не то чтобы я действительно хотел знать, какое дерьмо толкает этот урод. Весь его язык тела кричал о неприятностях.

— И что?

Он наклонялся ко мне, теснил меня своим телом и сказал:

— Детоубийца.

У меня перехватило дыхание. Любое упоминание Серены Мэй — и всё моё тело сводило спазмом.

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

— А теперь ты ещё и бедного парня угробил.

Коди.

Я остановился. Возле моей квартиры на Мерчантс-роуд есть маленький переулок, и я направил своё тело в его сторону.

— Я не знаю, кто ты, и не хочу знать. Я иду домой через этот переулок, и если ты действительно умён, ты не пойдёшь за мной.

Я даже не повысил голоса — очень опасный признак, означает, что я направляюсь в зону, то место отключки, где все правила отменяются. Меня заманивали в переулки одни из самых жестоких ублюдков на планете, у меня выбивали зубы железным прутом в точно таком же месте. В последние несколько лет я был на принимающей стороне побоев, и, что бы там ни было, я сыт по горло лежанием на какой-нибудь плевковой земле, пока какой-то gobshite выбивает мне голову ногами. Ярость, которая тлела со дня смерти Коди — реакция его родителей на меня, отказ от выпивки, от курения, — поднялась на ту самую смертельную ступень.

Это белое горячее/холодное горение. Если это не слишком по-ирландски. Это электризует всю твою психику и фокус… блядь, это стирает всё остальное. Чистый прилив надвигающегося насилия подобен двойной порции Джеймсона, которую ты себе отказывал, а затем ты хватаешь стакан, глотаешь и ждёшь взрыва.

Тупая скотина рассмеялась:

— Ты сваливаешь, ты трусливый ублюдок. Это то, что ты делаешь, не так ли, кусок дерьма? Я вышибу из тебя все потроха.

Идеально.

Разговоры кончены.

Есть старая поговорка: Закон практикуют в залах суда, справедливость вершат в переулках.

Я свернул в переулок, и он побежал, чтобы догнать, крикнув:

— Эй.

Я пригнулся, заехал ему левым локтем в почки — подлый удар, и пока он хватал ртом воздух, я повернулся и сильно пнул его правое колено. На падении поймал его кулаком, сломал нос, услышал хруст кости. Затем отступил, позволил ему осознать, что это только прелюдия. Я только разминался, вся ярость вышла играть, и, ей-богу, я ждал этого.

Ему удалось пролепетать:

— Ты сломал мне нос. Зачем ты это сделал?

У него были длинные сальные волосы, в которых что-то жило, что-то мерзкое. Я схватил прядь и врезал его головой в стену, услышал мягкий хруст.

— Ты уже видишь звёзды? Потому что ты их увидишь, блядь, и надолго.

Его рука поднялась, и он простонал:

— Ладно, хватит, я сдаюсь.

Сдаётся?

Я наклонился совсем близко, повторил:

— Сдаёшься? Ты шутишь? Мы даже не начали. Это был только трейлер, предворяющий аттракцион.

Затем я избил его систематически всеми грязными и подлыми приёмами, которым научился и будучи Гарда, и на улицах, и когда закончил, пот заливал каждую пору. Кровь текла по моим рукам, и у меня болели зубы от того, как сильно они были сжаты.

Я посмотрел на скорчившуюся кучу и пошёл прочь. А затем, назовём это чистой злобой, я остановился, вернулся и добавил два удара ботинком по голове и сказал:

— А теперь всё.

Вернувшись в квартиру, я сорвал с себя пальто. Обычно после такого эпизода первым делом нужно было пропустить большую порцию Джеймсона. Я проглотил две таблетки Стюарта, заварил чай, подсластил сахаром для шока и осмотрел свои руки. Они были в плохом состоянии. Левая была в основном в крови, содранная кожа. Холодная вода помогла. Правая была хуже. Пальцы могли быть сломаны, подумал я. Они уже были сломаны раньше, так что я знал эту песню.

Я попытался сделать шину, но не смог собраться, и пока рылся, нашёл карточку.

Джина Де Сантио

И номера телефонов под ними.

Что она сказала? Если мне понадобится помощь? Что ж, посмотрим, не полная ли она врунья.

Я набрал номер с трудом, подождал, затем услышал:

— Si?

Решил действовать.

— Это Джек Тейлор. Вы дали мне свою карточку в больничной столовой, сказали, если мне когда-нибудь понадобится помощь?

Я уловил нотку сна в её голосе — видите, детектив — моя профессия.

Ей потребовалось мгновение, затем:

— Ах да, мистер Тейлор. Я не ожидала, что вы позвоните.

Я собирался ответить: «Тогда какого хрена вы дали мне карточку?»

Но сказал:

— Мне нужна помощь, сейчас.

К моему изумлению, она ответила:

— Я приеду.

Жизнь — или люди — как раз когда ты потерял всю надежду на них, они удивляют тебя. Поэтому я всё ещё вставал по утрам, наверное. Я дал ей свой адрес и сказал:

— Прихватите кое-какие принадлежности, у меня сломаны кости.

Думая, что это её остановит.

Она на мгновение задумалась, но затем сказала:

— Я буду через двадцать минут.

Поди пойми.

Таблетки Стюарта уже подействовали к тому времени, когда она приехала. Она выглядела сияющей, и я почувствовал то, чего не чувствовал, о, так давно. Волнение.

Блядь.

На ней был старый свитер Trinity, потрёпанные джинсы, кроссовки и плащ из замши. Её волосы были зачёсаны назад, и она выглядела чудесно растрёпанной.

— Я очень ценю, что вы приехали, учитывая, что вы меня на самом деле не знаете.

Она осматривала мою квартиру так, как умеют только женщины. Не то чтобы критично, хотя и это было, но скорее полное сканирование всей обстановки, ничего не упуская. Её взгляд задержался на моих шторах, и я понял, что она думает: И когда их стирали в последний раз?

Парни думают: Где бухло?

У неё была сумка времен Первой мировой, которая, казалось, повидала активную службу.

— Я могу знать вас лучше, чем вы думаете. Я квалифицирована как врач, но в основном работаю терапевтом.

Этот лёгкий оттенок акцента был очень привлекательным, будто ей приходилось вырезать правильное произношение.

— Что-нибудь принести — чай, кофе? Ах да, у меня есть Джеймсон и водка.

Она посмотрела на меня взглядом, который спрашивал: Это светское мероприятие?

— Садитесь, и посмотрим, что вы с собой сделали.

Она была тщательной. Промыла и очистила раны, издала те самые звуки хммм, уникальные для медицинской профессии, затем наложила шину на пальцы правой руки.

— Эти пальцы уже были сломаны раньше, но я почти уверена, что сейчас они не сломаны. Однако нам нужен рентген, чтобы быть уверенными, и я думаю, вы не спешите это делать?

Мои руки были перевязаны и обёрнуты лёгкой марлей, она отступила.

— Вы будете жить, но завтра сходите в больницу.

Я чувствовал себя очень расслабленным, не слишком чувствовал боль и мог оценить её запах — запах женщины и что-то ещё, что я не мог точно определить, но мне это нравилось.

Она посмотрела на свои часы — очень тонкий Rolex — и сказала:

— Пожалуй, я выпью тот напиток сейчас, водку с тоником. Завтра я не работаю, могу поспать подольше.

Я хотел лечь с ней. Вините таблетки Стюарта.

Она спросила, сильно ли мне больно, и аддикт во мне сказал: «Ври больше».

Я так и сделал.

Она достала из своей сумки таблетки, разложила их с той дозированной аккуратностью, как это делают врачи, будто боялись дать на одну больше, чем нужно.

— Они очень сильные. Не смешивайте с алкоголем.

Я старался не выхватить их. Я собирал себе хороший маленький запас обороны. Принёс ей выпить, спросил:

— Почему вы приехали? Я имею в виду, это… как бы это сказать… очень необычно.

Она вздохнула, и тут я узнал запах. Масло пачули, которые продавали хиппи. Не знаю почему, но это дало мне надежду. На что… я не знал, это было так давно, что я на что-то надеялся. Я просто принял это без анализа.

Она уставилась в свой стакан. Я знал, что там нет ответов. Иллюзия их — да, но ничего, что дало бы тебе правду.

Она сказала:

— Я из Неаполя. Мы выросли в бедности. Я вышла замуж за ирландского врача, это долгая история, его больше нет, и у нас была одна дочь, Консуэло, самая красивая девочка. Она умерла три года назад.

Она сделала приличный глоток водки и продолжила.

— Я попала в самый эксклюзивный клуб в мире — в семьи жертв. Никто не хочет в него вступать, но мы разделяем боль, которая никогда не уходит, и мы можем узнавать друг друга, даже без слов. Пережить своего ребёнка — это величайшая мука, которую мир может наслать. И когда я увидела вас, увидела выражение ваших глаз, я поняла, что вы тоже вступили.

Мне хотелось сказать: «Хрень собачья, продавайте свою терапию где-нибудь ещё». Даже таблетки не могли унять гнев, который я чувствовал.

Я сказал:

— Я очень ценю вашу помощь, но не делайте никаких предположений насчёт меня и потери.

Это прозвучало так же резко, как и задумывалось.

Она слабо улыбнулась и кивнула.

— Я понимаю гнев.

Мне хотелось трясти её, крикнуть: «Понимаешь? Да хуй ты понимаешь».

Она сказала тихим голосом:

— Это одна из пяти стадий горя.

Я был на ногах:

— Я? Сужу до двух — гнев и выпивка.

Она встала:

— Мне пора. Я хотела бы провести с вами время, мистер Джек Тейлор.

И коснулась пальцем моего лица. Это было больнее, чем плевок отца Коди.

Я запнулся:

— В смысле как свидание?

Она была у двери.

— Нет, в смысле как утешение.

— Мне не нужно утешение.

Спускаясь по лестнице, она бросила:

— Я говорила не о вас.

Я был неспокоен после её ухода, не знал, что думать. Я взял книгу, открыл наугад, прочитал:

…если однажды человек предаётся убийству, очень скоро он начинает думать, что и грабёж — пустяк, а от грабежа переходит к пьянству и нарушению субботы, а от этого — к неучтивости и прокрастинации…

Какого чёрта? Посмотрел на автора: Томас де Квинси.

Винни из книжного магазина Чарли Бирнса недавно оставил мне пачку книг. Многие из них выглядели старыми, и Винни сказал:

— Некоторые из этих томов, ровесники тебе самому.

Я отложил книгу и решил, что единственное из этого списка, что осталось для меня, — это прокрастинация. Но если учесть мой полный отказ разобраться с тем, кто стрелял в Коди, я полагаю, что это у меня тоже неплохо получилось. Я знал, что должен действительно быть там, посвящать всё своё внимание поиску стрелка, но я боялся. Что если это Кэти, жена Джефа? Я уничтожил её дочь и мужа, всю её жизнь.

Я принял одну из таблеток Джины и ждал, мой разум в мёртвом месте, и подумал: «Они ни хрена не стоят».

В любом случае решил прилечь и проспал восемнадцать часов. Если мне что-то и снилось, я не помню, но можете быть уверены, что это были не сны вприпрыжку. Они никогда такими не были.

Промокшие от пота простыни при пробуждении свидетельствовали об этом. Бизнес как обычно.

Пока я спал, тело Эоина Хитона выловили из канала. Его дни расследований о собаках закончились.