«Я думаю, ты забыл меня».

Меня уже некоторое время беспокоила одна проблема, которую я пытался игнорировать, надеясь, что если не замечать её, она просто исчезнет.

Ага.

Мой слух.

С телевизором мне приходилось включать звук на полную мощность, и музыку тоже на максимум. А когда люди говорили со мной, мне нужно было наклоняться поближе, чтобы разобрать слова. Переваливаешь за пятьдесят — что-то начинает разваливаться. Факт, блядь, жизни. Мои глаза пока были в порядке, но та жизнь, которую я вёл, была чудом, что я ещё нахожусь над землёй. Много дней я жалел, что это не так.

Поэтому я взял телефонный справочник, нашёл специалиста по ушам и записался на приём, напрягаясь, чтобы расслышать, что говорит секретарша. Господи, если я потеряю слух… У меня уже была хромота… сколько лет мне это?

Я не стал делиться с Ридж — она всё равно говорила, что я никогда не слушаю. Я признался самому себе — вещь, которую ненавидел делать, — что я испуган. Я был один. Ирландский холостяк во всей своей жалкой славе, обшарпанный и озлобленный, разрушенный и рассыпающийся.

С планом.

Господи Иисусе, план. Всё моё физическое существо разваливалось, а у меня был план. Разве это не бесценно? Я уже одной ногой в могиле, а вместо того чтобы присматривать дом престарелых, планирую побег в Америку. Такое можно придумать?

Можно сказать, я даю отпор, проявляю стойкость перед лицом жестоких невзгод, отказываюсь сдаваться, веду праведную борьбу. И любой, кто меня знал, смаковал бы эту прекрасную линию рассуждений, а затем изрёк: «Херня».

Утро, окутанное отчаянием. По-ирландски мы стонем: Och ocon… Горе мне, да с колокольчиками. Я был в глубокой депрессии уже почти две недели. Не пил, конечно, не то чтобы я не хотел или не считал это хорошей идеей, просто у меня не осталось сил на очередной раунд так называемого восстановления.

В перерывах смотрел телик. Новости были черны своей тьмой.

Кену Бигли отрубили голову. Нет слов, чтобы описать это чувство, — словно видишь, как бьют башни-близнецы. То же неверие, та же тошнотворная жуть. Я погрузился в ещё более глубокий колодец чёрного пса и видел сны о собаках — да, о ньюкаслских. Они выли и кусали меня за лодыжки, лая, чтобы я что-то сделал. Телефон звонил не переставая. Я выдернул шнур из розетки, и, клянусь, он всё равно звонил.

Время от времени люди колотили в мою дверь, и я бормотал:

— Отвалите, я уже сдал в офисе.

В таких бреднях ты всегда слышишь фантомный оркестр, как описывал Малкольм Лоури. Мой играл одну мелодию, снова и снова… «Run» от Snow Patrol. Я молился, чтобы если я умру — а это казалось весьма вероятным, — кто-нибудь сыграл это на моих похоронах.

Что за грёбаная песня.

Что за грёбаная жизнь.

Но если никого не осталось, кто придёт на мои похороны, кому меня оплакивать? Жалость к себе, конечно, — напарница белой горячки — и я был в ней по горло. Страна тоже чувствовала себя довольно паршиво. Мы радовались нашей первой золотой олимпийской медали за более чем тридцать лет, и, конечно, устроили из этого огромное событие. Кто бы не устроил? А затем — этого не придумать — лошадь провалила допинг-тест. Грёбаная лошадь\!

В стране, где безумие уважали, а сумасшествие было нормой, это был перебор.

Когда я наконец набрался сил выйти, дрожа и параноидально оглядываясь, я встретил женщину, которая сказала:

— Ты знаешь, сегодня благословение собак?

Я уставился на неё и выдохнул:

— Что?

Она, казалось, думала, что я должен знать, и терпеливо объяснила:

— В монастыре Бедных Кларисс проходит особая церемония благословения собак.

Есть сотни ответов на это, все с сарказмом и очень слабыми каламбурами, но всё, что я сказал:

— О.

Я задался вопросом, не стали ли собаки Ньюкасла теперь в большей безопасности. Но сомневался.

Я пошёл в Garavan's, и прежде чем бармен успел налить моё обычное, я сказал:

— Чёрный кофе и газированную воду. Ирландскую галуэйскую воду, если она у тебя есть.

Мой отец перевернулся бы в гробу, узнав, что настал день, когда мы платим за воду на острове, окружённом этой долбаной водой, и которую поливает дождём большую часть дней в году.

Если у бармена и были какие-то комментарии по поводу моего долгого отсутствия, он оставил их при себе.

Был день моего приёма к ушному специалисту, и я оделся для плохих новостей.

Как это делается?

Одеваешься просто, одеваешься в чёрное.

Я надел свой похоронный костюм, купленный в благотворительном магазине. Он блестел от частой носки.

Кресент в Голуэе — это наш ответ Харли-стрит. Перевод на наш: деньги — много. Старые дома под охраной, покрытые плющом и разрухой, с табличками на фасаде. Никаких титулов вроде «Доктор», всё «Мистер», обозначающий консультанта и главным образом обозначающий, что это будет дорого. Как говорили в городе: «Этот Мистер тебе дорого, блядь, обойдётся».

Эти старые рассыпающиеся дома — последний бастион в городе, где современное строительство бушует. Застройщики кружат вокруг этих объектов, выжидая возможности — смерти в семье, банкротства — любого окна, чтобы нагрянуть, предложить кучу денег и заполучить объект в свой портфель. Затем они вырвут из него все внутренности или сравняют с землёй, и, вуаля, новый набор роскошных апартаментов, с каждой последующей покупкой всё уродливее.

Мне нравятся эти здания такими, как они есть: сквозняки в коридорах, высокие потолки, плесень в углах, сырость, ползущая по стенам, весьма подозрительные полы и водопровод — о нём даже не думайте. Если бы вы захотели его заменить, вам нужно было бы выиграть в лото. И холод — в них всегда холодно. Забавный факт: у богатых, англо-ирландцев, все дома такие, что у тебя яйца отмерзнут. Поэтому они всегда одеты в Barbour и толстые шерстяные шарфы, и, конечно, поэтому они всегда на лисьей охоте.

Мистера, к которому у меня была запись, звали Мистер Китинг. Он был одет в твидовый костюм — никаких белых халатов для этих парней — и относился ко мне с лёгким пренебрежением, граничащим с сарказмом. Он провёл целый ряд тестов, и, клянусь, как и врач, осматривавший Коди, он издавал тот самый цокающий звук, который, как я думал, был присущ только романам П. Г. Вудхауса.

Наконец он закончил. Он положил руку на подбородок и спросил:

— Вас когда-нибудь били по голове?

На безумный миг я подумал, что он угрожает мне, но затем понял, что он спрашивает.

Меня… удар по голове. Перечисли все способы, о Господи.

Я сказал:

— Я играл в хёрлинг.

Он выдал то, что могло быть улыбкой, а могло быть и газом.

— И, без сомнения, будучи мачо-типом, вы не носили шлема?

Чёрт, мы едва могли позволить себе купить хёрлинги. Шлемы? Ага, конечно.

Он сказал:

— Возможно, я направлю вас на МРТ, но я довольно уверен, что мои первоначальные выводы верны.

Он замолчал, и я задался вопросом, не придётся ли мне угадывать. Затем он продолжил:

— Ваше левое ухо из-за травмы или, возможно, просто возраста демонстрирует признаки дегенерации — очень быстрой дегенерации — и в скором времени вы полностью оглохнете на этот орган.

Дегенерация.

Что за ужасное слово.

Он начал писать в блокноте.

— Вот имя очень хорошего мастера по слуховым аппаратам. Он подберёт вам один.

Я пытался догнать:

— Мне нужно носить слуховой аппарат?

Теперь он улыбнулся.

— В этой области огромные достижения. Вы едва заметите новейшие модели.

Легко ему говорить.

И всё.

— Моя секретарша выставит счёт, — сказал он.

Естественно. Это я услышал без проблем.

Я был уже у двери, когда он добавил:

— Если вы чувствуете потребность продолжать играть в хёрлинг, пользуйтесь шлемом.

Я не удержался и сказал:

— Немного поздно, вам не кажется?

***

Я встретился с Эоином Хитоном. Он выглядел, если возможно, ещё более растрёпанным, чем раньше, и алкоголь просачивался сквозь самую его кожу. Затхлый, отчаянный запах.

Он начал:

— Я занимался этим собачьим делом, типа, день и ночь.

Конечно.

Я уставился на него. Это было как смотреться в зеркало, во все дни, которые я провёл в подобном состоянии. Мы были в кофейне на боковой улице возле Аббатской церкви. Владелец заведения был русским, который купил его у баска. Вопрос: куда делись все ирландцы? Мы, возможно, разбогатели, но нас точно стало меньше. Последние данные показывали, что к 2010 году в Ирландии будет один миллион неграждан.

У Хитона был чёрный кофе, а я выбрал латте — это вспененное молоко, замаскированное под кофеин.

Хитон попытался поднести чашку к губам, но его руки слишком сильно тряслись. Он сказал:

— Мне следовало выпить для разгона.

Имеется в виду лекарство, клин клином, и все остальные эвфемизмы, которые скрывают смертельный удар полномасштабного алкоголизма.

Он залез в карман и спросил:

— Не возражаешь, Джек? — и переслал мне маленькую бутылочку Пэдди.

Маленькая бутылочка, содержащая мой собственный смертный приговор, выглядела такой невинной. Я отвинтил крышку, взглянул на владельца, который был занят, а затем вылил выпивку в его чашку. Пэдди — один из самых крепких виски, и запах был ошеломляющим. Я поднёс чашку к его губам, и он сумел проглотить половину, затем исполнил танец мертвеца: поперхнулся, сглотнул, прополоскал, поморщился. Наконец ему удалось произнести:

— Я думаю… думаю, это останется внутри.

Так и было, едва-едва.

А затем — перемена, в течение нескольких минут.

Как демоническое чудо, всякая тьма — оно исходило не из какого-то светлого места. Глаза перестали слезиться, по лицу разлился розовый цвет, руки прекратили свою пляску. Он изменился физически, его осанка стала прямой, и в его губах появилась нота вызова. Но я знал — Боже, знал ли я когда-либо, — как недолго это продлится.

Я услышал, как он спросил — нет, потребовал:

— Ты оглох, что ли?

Точно.

Я спросил:

— Что?

Он вздохнул:

— Я говорил с тобой дважды, и ты не ответил.

Если я поворачивался правым ухом к нему, я слышал лучше, поэтому я так и сделал и сказал:

— Повтори мне ещё раз.

С преувеличенной медлительностью он произнёс:

— Дело, которое ты мне поручил? В Ньюкасле украли ещё двух собак.

Сарказм капал с его губ.

Он хотел подколоть меня, и выбрал подходящее время.

Я рявкнул:

— И что ты с этим делаешь? Господи, ты же был Гарда, не можешь найти вора собак?

Он отшатнулся от удара. У Пэдди ограниченная сила.

Он заикался:

— Это… это… требует времени, чтобы собраться.

Я не унимался:

— Если тебе это не по силам, я могу найти кого-то другого, кто не воняет старым бухлом.

Я ранил его, и мне не было ни капли жаль.

Он попытался:

— Я занят этим, Джек. Честно Богу, я справлюсь, я тебя не подведу.

Я бросил несколько купюр на стол, и когда он посмотрел на них, я сказал:

— Это за кофе.

В его глазах был взгляд сломленного ребёнка, и он спросил:

— Не мог бы ты дать мне немного денег вперёд?

Не колеблясь ни секунды, я ответил:

— Чтобы ты мог их пропить? Принеси мне результаты, и тогда посмотрим.

Когда я повернулся уходить, он сказал:

— Ты жёсткий ублюдок.

Я улыбнулся:

— Это я в хороший день, приятель.

А затем — тишина… Из ниоткуда меня окутала эта жуткая тишина, будто всё остановилось. Сначала я подумал, что это может быть результатом моего ушного осмотра, какой-то запоздалой реакции, афтершока, если хотите. Но нет, это было абсолютное безмолвие, как описывают выжившие, когда пытаются выразить мгновения перед катастрофой. Я буквально ничего не слышал. Я шёл, но не слышал своих шагов на тротуаре. Я был встревожен, но ещё не в панике. И затем…

Затем зазвонил мой телефон.

Я достал телефон из кармана, понял, что моё сердце колотится, нажал маленькую зелёную кнопку.

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Это больница. Вам лучше приехать.

— Что, это Коди? С ним всё в порядке?

— Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мистер Тейлор.

Повесили трубку.

Я не очень во что-то верю, но попытался:

— О Боже, пусть с ним всё будет в порядке. Я буду лучше.

Что бы ни означало «лучше», понятия не имел.