– Вам, господин хороший, хватит общаться с моей девочкой! – заявила Марфа. – Из-за вас Олечка рассорилась с Боровицким! Она расторгает помолвку! Княгинюшка, упокой Господь ее душу, с ног сбилась, устраивая их брак…

Михаил Александрович опустил трубку на стол и обхватил руками виски. От шума, надтреснутого голоса Марфуши и, главное, от общего идиотизма сложившейся ситуации у него разболелась голова. Он ощущал себя героем дешевого сентиментального романа для дам, которого пытаются жестоко разлучить с возлюбленной. С той лишь разницей, что Ольга Николаевна никогда не относилась к его возлюбленным, и век сейчас был не восемнадцатый.

А помолвка? Подумать только! Кормилица вообразила, что помолка расстроилась из-за него! Мнение самой Ольги в расчет явно не принималось.

– Послушайте, Марфа Семеновна, – мягко сказал Степанов, – Ольга Николаевна – не ребенок, и она вправе сама решать, как именно ей следует поступить со своей помолвкой.

Марфуша, конечно, пропустила его слова мимо ушей – она была занята попыткой убедить его в том, что ему следует держаться подальше от Оленьки. Исключительно ради ее же блага!

Михаил Александрович не вполне понимал, с какой это стати должен прислушиваться к мнению малознакомой пожилой женщины, и почему она считает, что вправе разговаривать с ним в таком тоне и что-то требовать. Но спорить ему не хотелось, он просто слушал. Марфуша же волновалась, перемежая мольбы угрозами то испортить провод от телефона, то передать Ольге, что это он, Степанов, не желает ее больше видеть.

– Я понял вас, Марфа Семеновна, – сдержанно сказал светлость, когда старушка выдохлась. – Вы, конечно, имеете права беспокоиться насчет Оленьки. Но, во-первых, она не ребенок, а глава рода. А, во-вторых, я редко звоню по пустякам. Понимаете…

Степанову нужно было сказать всего пару слов: что вопрос, на самом деле, был не такой уж и серьезный, просто у него скоро дуэль, и, может, они с княгиней уже больше никогда не увидятся? Вреда же не будет, если он поговорит с Ольгой и просто по-человечески попрощается? Правда?

Он замолчал на секунду, собираясь с силами, чтобы переступить черту и заговорить о личном с малознакомым человеком. Но не успел.

– Вы думаете только о себе! – отрезала кормилица. – Моя Оленька…

– Я вас понял, – перебил светлость. – Что ж, это ваше право. Не волнуйтесь, я больше не буду сюда звонить.

Опустив трубку на рычаг, Степанов взглянул на часы: телеграф еще работал. Не писать телеграммы Михаил Александрович не обещал. К тому же их, насколько он помнил, передавали Ольге Николаевне лично в руки. Особенно после фиаско, когда результаты анализа на мышьяк отдали не Ольге, а ее домашним.

Странно, но на Марфушу светлость даже не злился. Но позволять чужой кормилице что-то решать в его собственной жизни он все равно не собирался. С какой стати?

Романтические отношения с Ольгой Николаевной его не связывали. Ничего лишнего в общении он никогда себе не позволял. В двадцатом веке, веке прогресса, уже нельзя было испортить репутацию девушки, просто поговорив с ней без свидетелей. К тому же Ольга, конечно же, не собиралась просто стоять и смотреть, как про нее говорят гадости – злоумышленники рисковали очнуться в ближайшем фонтане. А если даже и нет, Михаил Александрович непременно устроил бы так, чтобы они пожалели о своих словах и намерениях.

Теперь, когда он не мог просто позвонить Ольге, спросить, как у нее дела, и рассказать, как вызвал на дуэль Райнера и половина Зимнего дворца сбежалась его отговаривать, попросить пожелать ему удачи и попрощаться, мелькнувшая еще утром идея выдернуть княгиню в Петербург уже не казалась такой нелепой. Ему как раз требовался человек, которому можно доверять. Почему бы не попросить о помощи Оленьку?

Телеграмма для Ольги Черкасской с просьбой прибыть в Петербург отправилась в Горячий Ключ спустя сорок минут после разговора с Марфой.