Реставрация

Процесс восстановления утраченного.

Это всегда больно и требует снять все поздние наслоения,

чтобы добраться до подлинной основы.

Комната для прислуги, которую выделила мне Маша, была крошечной, но после съёмной квартиры на окраине она казалась почти роскошной. Узкая кровать с чистым бельём, маленький стол у окна, платяной шкаф, потемневшее зеркало на стене. Окно выходило в сад, на голые яблони и заросли шиповника, припорошённые первым декабрьским снегом. По утрам стекло запотевало, и я рисовала на нём пальцем буквы — «А», стирала и снова рисовала.

Маша заходила дважды в день. Приносила еду, чай, свежие новости. Она передвигалась по дому бесшумно, и её инвалидное кресло почти не скрипело — Артём позаботился, чтобы полы в её крыле были покрыты толстым ковром. Мы пили чай, и я рассказывала ей о том, что пережила за две недели изгнания. О съёмной квартире, где пахло сыростью. О том, как считала копейки в магазине. О ночи, когда в дверь ломились люди Виктора.

— Ты могла погибнуть, — тихо сказала Маша, и её пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Если бы не Олег...

— Олег дал мне тревожную кнопку перед отъездом, — ответила я. — Иначе меня бы здесь не было.

Маша покачала головой.

— Он хороший человек. Он единственный, кому Артём по-настоящему доверяет. Кроме тебя.

Я горько усмехнулась.

— Твой брат мне не доверяет. Он вышвырнул меня из дома по первому обвинению.

— Он был ослеплён, — Маша наклонилась вперёд и взяла меня за руку. — Ты должна понять: Артём всю жизнь ждёт, что его предадут. Отец предал. Мать ушла, когда мы были детьми. Игорь, которого он считал другом, оказался крысой. Ты — первая, кто не хотел от него ничего, кроме... — она запнулась.

— Кроме него самого, — закончила я.

— Да. И когда ему показали те снимки...

— Это была ложь.

— Он уже знает, — тихо сказала Маша.

Я замерла. Чайная ложка звякнула о блюдце.

— Что значит — знает?

Маша выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Сегодня ночью Олег привёз ему доказательства. Игорь раскололся. Он признался, что фабриковал компрометирующие материалы по прямому заказу Виктора. Артём сидел в кабинете до рассвета. А утром пришёл ко мне и спросил, знаю ли я, где ты.

Сердце забилось где-то в горле.

— Что ты ответила?

— Ничего. — Маша чуть улыбнулась. — Но спросила: «Если бы она была здесь, что бы ты ей сказал?»

— И что он?

— Он сказал: «Что я идиот. И что я никогда не переставал...» — и осёкся.

Я закрыла глаза. Никогда не переставал. Что именно? Любить? Ждать? Надеяться? Я не знала продолжения этой фразы, но даже её обрывок отозвался во мне такой острой болью, что перехватило дыхание.

— Ты должна поговорить с ним, — добавила Маша. — Сегодня. Сейчас.

— Я боюсь, — призналась я шёпотом.

— Чего?

— Что он снова оттолкнёт. Что я не вынесу этого второй раз.

Маша сжала мои пальцы.

— Он на коленях. В переносном смысле — пока. Дай ему шанс встать.

Весь день я провела как в тумане. Перечитывала дневник отца, пытаясь расшифровать его подсказки о других спрятанных документах — тех, что лежали где-то в подвале особняка. Отец писал: «Ищи правду в доме». Но где именно в доме? В подвале? На чердаке? В стенах? Ответа пока не было. Я отложила дневник и подошла к окну. За стеклом кружились редкие снежинки — первые в этом году. Сад постепенно укрывался белой пеленой, и в этом было что-то успокаивающее. Словно природа обещала: после самой тёмной ночи наступает рассвет. Даже если эта ночь длилась слишком долго.

Когда стемнело, я вышла из своего убежища.

Дом спал. Маша у себя, Олег где-то внизу, проверяет посты охраны. Я шла по коридору первого этажа, стараясь не шуметь. Половицы под ковром поскрипывали, но тихо, почти неслышно. Я не знала, куда иду — просто ноги сами несли меня к его кабинету. К нему.

Я не дошла. Он стоял в коридоре у окна, глядя в заснеженный сад, и когда услышал мои шаги, обернулся.

Время остановилось.

Он был бледен. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в измятой рубашке без пиджака, с закатанными до локтей рукавами. Его волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, сейчас падали на лоб спутанными прядами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Будто всё это время провёл в аду и только сейчас, в это мгновение, увидел свет.

— Анна?.. — его голос дрогнул.

Я молчала. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: броситься к нему и ударить. Броситься — за то, что он жив, что он здесь, что он смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Ударить — за то, что он не поверил.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Другой. Остановился в метре.

— Ты здесь, — прошептал он. — Ты всё это время была здесь.

— Маша спрятала меня, — ответила я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — После того, как твои люди вышвырнули меня на улицу. После того, как меня пытались убить.

Он вздрогнул. Словно я ударила его наотмашь.

— Я знаю. Про нападение. Олег рассказал. — Он провёл ладонью по лицу. — Я пытался найти тебя. Квартира была пуста, телефон отключён. Я подумал... я испугался, что ты...

— Что я умерла? — я усмехнулась. — Нет. Я жива. Вопреки всему.

Он шагнул ближе. Теперь между нами было расстояние вытянутой руки.

— Я знаю правду. Про снимки. Про Игоря. Про отца. Олег предоставил мне все доказательства сегодня ночью. Я... — его голос сорвался. — Я был идиотом. Я поверил лжи, потому что привык ждать предательства от всех. Но ты... ты единственная, кто никогда...

— Никогда что? — тихо спросила я.

Он не ответил словами. Вместо этого он вдруг опустился на колени. Прямо там, в коридоре, на ковровую дорожку. Его руки обвили мои бёдра, и он прижался лицом к моему животу — туда, где ещё ничего не было видно, но где уже зародилась жизнь.

— Прости меня, — прошептал он хрипло, и я почувствовала, как его плечи дрожат. — Прости, что не поверил. Прости, что выгнал. Прости, что не защитил. Я всё исправлю. Я клянусь. Только не уходи больше. Пожалуйста.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань моего платья. Его пальцы сжимались на моей талии с отчаянной, почти болезненной силой, будто он боялся, что я исчезну, едва он отпустит. Мои руки, до этого висевшие плетьми, медленно поднялись и легли на его голову. Пальцы зарылись в его волосы — те самые, которые я помнила мягкими и влажными после нашей ночи.

— Встань, — сказала я тихо.

Он поднял голову. Его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света луны, падавшего из окна.

— Ты не заслужил, чтобы я тебя прощала, — продолжила я, и его лицо дрогнуло. — Но я не могу иначе. Потому что я...

Я не закончила. Он поднялся одним движением, и его ладони легли на моё лицо. Большие пальцы стёрли влагу с моих щёк — я даже не заметила, что плачу. Его глаза смотрели в мои, и в них было столько отчаянной, обнажённой любви, что я забыла все слова, которые собиралась сказать.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

И поцеловал меня.

Этот поцелуй был не как в беседке — жадный, голодный, сорванный. И не как в ту ночь — отчаянный, надрывный, на грани. Он был глубоким и медленным, и в нём было всё: раскаяние, прощение, надежда. Его губы, тёплые и чуть шершавые, двигались осторожно, будто он просил разрешения на каждое прикосновение. Мои ладони легли на его плечи, потом скользнули выше — к шее, к затылку. Я притянула его ближе, и поцелуй стал глубже.

— Пойдём, — прошептала я, отрываясь от его губ.

Он не спросил куда. Просто взял меня за руку и повёл в спальню — ту самую, где мы были счастливы одну-единственную ночь.

Он раздевал меня медленно. Не как тогда — с лихорадочной поспешностью, словно боялся не успеть, — а неторопливо, почти благоговейно. Его пальцы расстёгивали пуговицы моего платья одну за другой, и каждый раз, когда ткань соскальзывала с плеч, он наклонялся и целовал открывшуюся кожу. Плечи. Ключицы. Ложбинку между грудей. Я стояла, прикрыв глаза, и чувствовала, как напряжение последних недель — страх, боль, одиночество — уходит из тела с каждым его прикосновением.

Когда платье упало на пол, он опустился передо мной на колени и прижался губами к моему животу — туда, где ещё ничего не было заметно, но где уже зародилась новая жизнь, о которой он пока не знал.

— Я так скучал по тебе, — прошептал он, и его дыхание теплом разлилось по моей коже. — Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тоже, — ответила я. — Даже когда ненавидела тебя.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах больше не было холода. Только тепло. Только любовь.

— Ты имела право меня ненавидеть. Я сам себя ненавидел.

— Замолчи, — я опустилась на колени рядом с ним прямо на ковёр и поцеловала его. — Не говори больше ни слова.

Мои пальцы расстегнули его рубашку, стянули с плеч. Я провела ладонями по его груди — твёрдой, с буграми старых шрамов и выступающими мышцами. Его сердце билось часто и сильно под моими пальцами. Я провела по тому самому шраму на боку — длинному, неровному — и наклонилась, чтобы поцеловать его. Артём вздрогнул, но не отстранился. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы.

— Ты единственная, кто касался его так, — прошептал он. — Единственная.

Мы переместились на кровать. Простыни были прохладными, но это не имело значения — его тело рядом было горячим, как печь. Он навис надо мной, опираясь на локти, и несколько мгновений просто смотрел — запоминал каждую черту, каждый изгиб. Я протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцем по скуле, по линии челюсти.

— Ты так исхудал, — сказала я. — Ты вообще ел всё это время?

Он невесело усмехнулся.

— Не до того было.

— Теперь будет до того, — отрезала я. — Я прослежу.

Его улыбка стала мягче, теплее. Он наклонился и поцеловал меня — медленно и глубоко. А потом вошёл в меня — так же медленно, так же осторожно, будто спрашивал разрешения на каждое движение. Я обхватила его ногами и притянула ближе, давая понять: не нужно осторожничать. Я здесь. Я с тобой.

Ритм нарастал постепенно. Его дыхание сбивалось, моё — тоже. Его пальцы переплелись с моими, и он прижал наши соединённые руки к подушке над моей головой — не удерживая, а просто чтобы быть ещё ближе. Наши взгляды встретились и не разрывались до самого конца.

Финал накрыл нас одновременно — мощной, всепоглощающей волной. Я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как его тело напрягается, как он стонет моё имя. А потом — тишина. Только наше дыхание, постепенно выравнивающееся, и стук сердец, бьющихся в унисон.

Он лёг рядом и притянул меня к себе, укрывая одеялом. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать, — прошептала я.

— Я слушаю.

Я взяла его ладонь и положила себе на живот. Плоский, ещё ничем не выдающий тайны. Но я чувствовала — внутри уже была жизнь. Маленькая, хрупкая, наша.

— У нас будет ребёнок, — сказала я.

Он замер. Его пальцы дрогнули на моём животе. Прошла секунда, другая. Затем он приподнялся на локте и заглянул мне в лицо.

— Ты уверена?

— Две полоски. Врач подтвердил. Срок — несколько недель.

Он долго молчал. Затем склонился и поцеловал мой живот — так нежно, что у меня на глазах выступили слёзы.

— Я не подведу, — прошептал он, и в его голосе была такая сила, такая клятва, что я поверила. — Ни тебя. Ни его. Никогда больше. Клянусь.

Я положила ладонь на его затылок и закрыла глаза. Впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Утро пришло вместе с солнцем. Снег, выпавший ночью, искрился за окном, и в спальне было светло и тихо. Я проснулась первой и несколько минут просто лежала, глядя на Артёма. Он спал — глубоко, спокойно, без кошмаров, без сжатых челюстей. Во сне его лицо казалось моложе. Беззащитнее.

В дверь тихо постучали. Я накинула халат и открыла. На пороге стояла Маша в своём кресле и сияла, как начищенный самовар. За её спиной маячил Олег — сдержанный, но с явным облегчением во взгляде.

— Ну наконец-то, — прошептала Маша. — Я уж думала, вы никогда не помиритесь.

— Тише, — я улыбнулась и приложила палец к губам. — Он спит.

— Пусть спит, — кивнула Маша. — Ему нужно. Но когда проснётся, нам нужно поговорить. Всем вместе. Олег кое-что обнаружил.

Но я успела заметить в её глазах и другое. Лёгкую тень. Не зависть — скорее, тихую грусть человека, который очень рад за других, но сам давно не позволял себе даже мечтать о подобном.

— Всё будет хорошо, — сказала я ей вслед.

Она обернулась и кивнула.

— Знаю. Просто иногда нужно время, чтобы в это поверить.

Позже, за поздним завтраком, мы собрались вчетвером в малой гостиной. Артём, посвежевший и словно помолодевший, сидел рядом со мной, и его рука то и дело касалась моей — словно он боялся, что я исчезну. Олег стоял у камина, Маша — у окна.

— Игорь дал показания, — начал Олег. — Он признался в фабрикации фотографий и распечаток. Заказчик — Виктор Штормов.

— Это мы уже знаем, — кивнул Артём. — Что нового?

— Новое — это то, что он также признался в организации утечки информации о передвижениях Анны Сергеевны, — продолжил Олег. — Включая ту поездку на строительную площадку. И ещё он подтвердил, что Виктор не остановится. Он хочет получить особняк, компанию и контрольный пакет акций любой ценой. Анна Сергеевна для него — препятствие.

— Я — не препятствие, — тихо сказала я. — Я — мать его внука.

В комнате повисла тишина. Артём сжал мою ладонь.

— Я не позволю ему приблизиться к тебе, — сказал он.

— Этого недостаточно, — вмешалась Маша. — Надо ударить первыми. Анна нашла дневник отца. Там написано, что есть ещё документы — доказательства преступлений Виктора. Подлинные. Спрятанные где-то в доме.

Артём повернулся ко мне.

— Ты знаешь, где искать?

— Пока нет. Но отец писал: «Ищи правду в доме». Возможно, речь о подвале. Там есть старая кладовая, которую я видела, когда мы реставрировали беседку. Туда ведёт отдельный вход из сада, но я не успела осмотреть его.

— Осмотрим вместе, — сказал Артём. — Сегодня же.

Олег, стоявший у двери, как всегда — прямой, собранный, бесстрастный, — перевёл взгляд на Машу. Всего на миг его глаза смягчились. Затем он снова стал тем же непроницаемым телохранителем, но я уже увидела. «Надо же, — подумала я. — Даже у каменных стен бывает сердце».

Но планам этим не суждено было сбыться. Потому что в этот момент в дверях гостиной появился дворецкий и объявил:

— Артём Дмитриевич, к вам посетительница. Госпожа Вероника Павловна.

Артём напрягся. Его лицо мгновенно стало жёстким.

— Что ей нужно?

— Говорит, с визитом. Поздравить с возвращением супруги.

Мы переглянулись. Я видела, как заходили желваки на скулах Артёма.

— Пусть войдёт, — сказал он ледяным тоном.

Вероника вплыла в гостиную, как айсберг — холодная, величественная, с идеальной укладкой и дорогим ароматом. Высокая, стройная, в элегантном брючном костюме тёмно-бордового цвета. Её губы были тронуты лёгкой, ничего не выражающей улыбкой, а глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели с той особой оценивающей цепкостью, которая бывает у людей, привыкших видеть всех насквозь. В руках она держала изящную коробку, перевязанную лентой.

— Артём Дмитриевич! — её голос был сладким, как патока, но с горьким послевкусием. — Анна Сергеевна, вы просто цветёте! Я так рада, что вы вернулись.

Я изобразила вежливую улыбку.

— Благодарю, Вероника Павловна. Чем обязаны?

— О, я с визитом. Виктор Дмитриевич просил передать вам подарок — в честь воссоединения семьи. — Она протянула коробку Артёму. — Это всего лишь безделица. Музыкальная шкатулка. Фамильная вещь.

Артём взял коробку с той осторожностью, с какой берут гранату. Поставил на стол.

— Передайте отцу, что мы тронуты, — сказал он с едва заметной иронией.

— Непременно. — Вероника окинула гостиную взглядом. — У вас так уютно. И такая дружная компания. Мария, вы прекрасно выглядите.

Маша одарила её такой же ледяной улыбкой, как и Артём.

— Спасибо. Вы тоже.

Разговор длился недолго. Вероника обменялась ещё несколькими дежурными фразами и откланялась, оставив после себя шлейф горьковатых духов и ощущение неясной тревоги.

Как только дверь за ней закрылась, Артём повернулся к Олегу.

— Проверь.

Олег кивнул и взял шкатулку. Открыл крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежала изящная фарфоровая балерина, а на донышке...

— Прослушка, — коротко констатировал Олег, поднимая двумя пальцами миниатюрное устройство. — Профессиональная. Радиус — до километра. Сейчас отключу.

В комнате повисла тишина.

— Отец знает, что Анна здесь, — мрачно произнёс Артём. — И теперь он захочет узнать о каждом нашем шаге. Это только первая попытка, — он кивнул на шкатулку.

— Что будем делать? — спросила я.

Артём медлил. Переглянулся с Олегом — тем самым безмолвным обменом, какой бывает у людей, давно работающих вместе. Мне показалось, что между ними за секунду пролетело что-то, чего я не уловила.

— Пока ничего, — ответил он наконец и повернулся ко мне. — Мне нужно подумать. Олег, останься. Анна, иди к себе. Я приду позже.

— Артём...

— Позже, — повторил он твёрже, и что-то в его лице смягчилось на мгновение. — Всё будет хорошо. Доверься мне.

Я хотела возразить, но передумала. Что-то в его голосе — не холодность, а странная, напряжённая решимость — заставило меня замолчать. Я вышла из кабинета, и последнее, что услышала, — приглушённый голос Олега, докладывающий что-то о расписании и группе.

Маша ждала меня в гостиной. Увидев моё лицо, она встревоженно подалась вперёд.

— Что случилось? Что эта женщина принесла?

— Музыкальную шкатулку, — я опустилась на диван. — С начинкой. Прослушка.

— Боже мой... — Маша прижала ладонь к губам. — И что теперь?

— Артём сказал, что подумает. Олег остался с ним.

— Это хороший знак. Если они вместе, значит, будет план. — Она помолчала. — Ты боишься?

— Да. Но не за себя. За него. За нас.

Маша взяла меня за руку и сжала. Её пальцы были холодными, но пожатие — крепким.

— Он справится. Они оба справятся. И ты тоже.

Она улыбнулась — своей мягкой, чуть грустной улыбкой, за которой пряталось что-то большее. Я заметила, как она бросила взгляд на дверь кабинета, откуда только что вышел Олег. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы я поняла: она волнуется не только за брата.

— Ты справишься, — повторила я её же слова. — Мы все справимся.

Маша кивнула, но ничего не ответила. Только её рука сжала мою чуть крепче.

Ночь опустилась на особняк быстро и тихо. Снег за окнами прекратился, и в наступившей тишине каждый звук казался оглушительным. Я лежала в своей комнате — той самой, которую Маша приготовила для меня в крыле для прислуги, — и смотрела в потолок. Сна не было ни в одном глазу.

Потом в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, медленные — я узнала их сразу.

Дверь открылась без стука. Артём вошёл и остановился на пороге. В темноте я не видела его лица, только силуэт — широкие плечи, чуть опущенные от усталости.

— Ты не спишь, — сказал он негромко.

— Жду тебя.

Он подошёл и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Я приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Оно было уставшим, но спокойным — не таким, как час назад в кабинете.

— Завтра будет тяжело, — сказал он. — Я должен попросить тебя кое о чём.

— О чём?

— Ты должна мне довериться. Даже если то, что произойдёт, покажется тебе кошмаром. Даже если я скажу слова, которые ранят тебя. Пожалуйста. Просто верь мне.

— Артём, что ты задумал?

— Я не могу сказать. — Он покачал головой. — Пока не могу. Слишком много ушей, и я не знаю, сколько их ещё осталось в этом доме. Но обещаю: я не предам тебя. Никогда больше.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Затем встал — резко, словно боялся, что если задержится ещё на минуту, то не сможет уйти.

— Что бы ты завтра ни услышала, что бы я ни сказал, — произнёс он, уже стоя у двери, — помни: это неправда. Всё это неправда. Кроме одного.

— Чего?

— Я люблю тебя. Это единственное, что всегда было правдой.

Дверь закрылась. Я осталась в темноте, глядя на то место, где он только что стоял. Его тепло ещё хранилось на краю кровати, его слова — в воздухе. Я прижала ладонь к животу и закрыла глаза.

— Мы справимся, — прошептала я. — Обязательно справимся.

За окном снова пошёл снег. Крупные хлопья падали на подоконник и таяли, оставляя мокрые следы — как обещание, которое ещё предстояло исполнить.