Временная опора

Конструкция, которая страхует здание на период ремонта.

Её уберут, когда основная стена будет восстановлена.

Квартира, которую я сняла через знакомых, находилась на первом этаже старого кирпичного дома на окраине города. В ней пахло сыростью, дешёвым моющим средством и чужой жизнью — той, что въелась в обшарпанные обои и скрипучие половицы задолго до меня. Окна выходили на мусорные баки и чахлый палисадник с голыми кустами. По утрам в комнате было холодно, а отопление работало через раз.

Я просыпалась затемно и первым делом считала оставшиеся деньги. Три тысячи рублей. Ещё неделя — и нечем будет платить за квартиру. Мысль о том, чтобы обратиться за помощью к старым знакомым, я отмела сразу: никто из них не стал бы рисковать, связываясь с бывшей женой Штормова. Да и что я могла им сказать? «Здравствуйте, меня выгнали из дома по ложному обвинению, не одолжите денег?»

По утрам я готовила растворимый кофе на маленькой газовой плите и садилась за кухонный стол, разложив перед собой телефон и блокнот с записями. Вакансии. Продавщица в цветочный ларек — нужен опыт. Официантка в придорожное кафе — без проживания. Уборщица в офисный центр — требуется медкнижка. Я отправляла резюме одно за другим, но ответа не было. Или приходили отказы. Один раз позвонили, спросили фамилию — и трубку повесили.

Я старалась не думать об Артёме. Не вспоминать его глаза, когда он швырнул конверт на стол. Не слышать его голос, сказавший «убирайся». Но он приходил в мои мысли сам — по ночам, в тишине, когда я оставалась одна со своей тоской. Я помнила тепло его рук. Его дыхание на моём виске. То, как он шептал моё имя, будто оно было единственным словом, которое имело значение.

Теперь это не имело значения.

В магазине я экономила каждую копейку. Хлеб, молоко, пакет гречки. Когда-то я покупала продукты в фермерских лавках, не глядя на ценники. Теперь пересчитывала мелочь и отказывала себе в сыре. Однажды кассирша посмотрела на меня с жалостью — и от этого взгляда мне захотелось провалиться сквозь землю.

Слежку я заметила на четвёртый день после переезда. Сначала — чёрный седан без номеров, припаркованный у соседнего дома. Потом — мужчину в сером пальто, который слишком долго стоял на автобусной остановке и смотрел в мою сторону. Я убеждала себя, что это нервы. Что после пережитого мне везде мерещится опасность. Но когда чёрный седан появился снова — на этот раз под моими окнами, — я перестала себя обманывать.

Меня нашли.

На седьмой день я проснулась с тошнотой. Сначала списала на голод и стресс — в последнее время я почти не ела. Но на следующее утро тошнота вернулась, и запах растворимого кофе, который я только что заварила, внезапно показался отвратительным. Я вылила его в раковину и открыла окно, впуская холодный ноябрьский воздух.

Задержка. Две недели. Может, больше.

Я считала дни, сидя на кровати и глядя в пустую стену. Последний раз кровь была ещё до той ночи. До его прикосновений, его губ, его шёпота. Я помнила всё в деталях — слишком ярко, слишком больно. И если мои подсчёты верны, то...

В аптеку я шла как в тумане. Купила самый дешёвый тест, сунула в карман и почти бегом вернулась домой. Заперлась в ванной, хотя в квартире никого не было. Разорвала упаковку дрожащими пальцами. Прочитала инструкцию трижды, прежде чем поняла смысл.

Две полоски.

Я опустилась на холодный кафель и уставилась на пластиковую палочку, не веря глазам. Две. Чёткие, яркие, неоспоримые. Внутри меня — ребёнок. Его ребёнок. Человека, который вышвырнул меня из дома, обвинив в предательстве, и даже не обернулся на прощание.

Первой пришла паника. Что мне делать? Как я буду рожать? На какие деньги? Где жить? Кто защитит нас — меня и малыша — от Виктора Штормова, который явно не намерен оставлять меня в покое?

А потом я положила ладонь на живот. Плоский, ещё ничем не выдающий тайны. Но внутри уже зародилась жизнь. Крошечная, хрупкая, моя.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала я. — Слышишь? Мы справимся.

В ту ночь мне приснился он.

Будто мы снова в его спальне. За окном шумит дождь, ночник горит на тумбочке, и он рядом — тёплый, живой, настоящий. Его пальцы скользят по моему плечу, очерчивают линию ключицы, спускаются ниже. Я слышу его дыхание, чувствую его запах — древесина, кожа, что-то неуловимо мужское, от чего кружится голова. Он наклоняется и шепчет мне на ухо: «Ты — единственное настоящее». Его губы касаются моей шеи, и я выгибаюсь ему навстречу, чувствуя, как по телу разливается жар...

Я проснулась в темноте. Сердце колотилось, кожа была влажной, а внизу живота пульсировало горячее, неутолённое желание. Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь отделить сон от реальности. Потом перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. В комнате было холодно. Его не было. И не будет.

Моё тело не хотело с этим мириться. Я чувствовала острую, почти болезненную потребность — не столько физическую, сколько эмоциональную. Мне нужно было почувствовать хоть что-то, кроме страха и одиночества. Я закрыла глаза и позволила себе вернуться в воспоминания.

Вот он стоит в моей спальне — измученный, уставший, с воспалёнными глазами. Я беру его за руку и ввожу в комнату. Его руки ложатся на мою талию, притягивая ближе. Поцелуй — глубокий, отчаянный, без игры. Он раздевает меня медленно, целует плечи, ключицы, ложбинку между грудей. Я расстёгиваю его рубашку, провожу ладонями по твёрдой груди, чувствуя бугры старых шрамов и частое биение сердца.

Моя рука скользнула под одеяло. Я представляла, что это его пальцы касаются меня — осторожно, но настойчиво. Что это его дыхание сбивается, когда я отвечаю на прикосновения. Что он снова шепчет моё имя, хрипло, почти с мольбой. Я довела себя до разрядки, представляя его лицо, его голос, его тело рядом с моим.

А потом накатили слёзы. Злые, горячие, неостановимые. Я плакала от тоски по нему, от злости на него, от унижения и страха перед будущим. Я ненавидела его за то, что он не поверил. Ненавидела себя за то, что всё ещё люблю.

Но когда слёзы кончились, я почувствовала странный прилив сил. Словно та близость — пусть даже придуманная, пусть даже только в моей голове — напомнила мне, ради чего я должна бороться. Я положила ладонь на живот и закрыла глаза.

— У тебя есть я, — прошептала я. — И у меня есть ты. Этого достаточно.

Через два дня ночью в мою дверь начали ломиться.

Я проснулась от грохота. Сначала не поняла, что происходит: звук был грубый, ритмичный, как удары молотка. Потом раздался треск — это ломалась дверная коробка. Мужские голоса за дверью:

— Она здесь. Ломай.

Сердце ухнуло в пятки. Я вскочила с кровати в одной футболке, дрожащими руками нашарила на тумбочке маленький брелок — тревожную кнопку, которую Олег сунул мне перед отъездом. «Если что — нажми. Я приеду». Я нажала и швырнула брелок под подушку.

Грохот усилился. Дверь трещала. Я схватила сумку, заранее собранную на случай бегства, — документы, деньги, телефон, дневник отца, — и бросилась в кухню. Там было окно, выходившее на задний двор, к мусорным бакам и старой яблоне. Я распахнула створку, перекинула сумку через подоконник и полезла следом, цепляясь за холодный кирпич и обдирая колени.

Ночь встретила меня ледяным дождём. Я побежала дворами, не разбирая дороги, слыша за спиной крики и топот. Футболка мгновенно промокла, ноги скользили по грязи. Где-то взвыла сирена — полиция ехала на вызов. Я юркнула за мусорные баки и замерла, стараясь дышать как можно тише.

Шаги приблизились. Остановились где-то рядом.

— Ушла, сука.

— Валим. Менты сейчас будут.

Шаги удалились. Я сидела за баками, дрожа от холода и страха, и молилась, чтобы полиция приехала раньше, чем они решат вернуться.

Они приехали. Допросили. Я не назвала имён — сказала, что не знаю, кто это мог быть. Мне не поверили, но записали показания. Олег тоже приехал через полчаса после полиции — запыхавшийся, мрачный. Он отвёз меня в круглосуточное кафе на другом конце города, заказал горячий чай и попросил рассказать всё.

— Это люди Виктора, — подытожил он, когда я закончила. — Больше некому. Вы не можете оставаться одна, Анна Сергеевна. Они не остановятся.

— У меня нет денег на переезд, — сказала я. — И друзей, к которым можно обратиться.

Олег долго молчал, потом спросил:

— Вы доверяете Маше?

— Да. Она единственный человек в том доме, кто никогда мне не лгал.

— Тогда позвоните ей.

Я набрала номер Маши тем же вечером, сидя в кафе и сжимая чашку с остывшим чаем. Гудки шли долго, и я уже думала, что она не ответит. Но на пятом гудке раздался её голос — встревоженный, но тёплый.

— Анна? Это ты? Что случилось?

Я рассказала ей всё. Про фальшивые фотографии. Про изгнание. Про беременность. Про ночное вторжение. Маша слушала молча, и только по её дыханию я поняла, что она плачет.

— Возвращайся, — сказала она твёрдо. — Немедленно. Здесь тебя никто не будет искать. Артём не заходит в моё крыло — он вообще со мной почти не разговаривает в последнее время. Я спрячу тебя в комнате для прислуги, рядом с моей спальней. Никто не узнает.

— Маша, это опасно. Для тебя тоже.

— Мне плевать, — отрезала она. — Ты носишь моего племянника или племянницу. Это важнее любых рисков. Приезжай сегодня же. Чёрный ход будет открыт. Я встречу.

Я колебалась. Вернуться в дом, откуда меня выгнали с позором? В дом, где спит человек, который меня предал? Это казалось безумием. Но другого выхода не было. Денег нет. Друзей нет. Квартира сожжена. За мной охотятся.

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня. В полночь.

Ночь. Дождь. Я стояла возле чёрного хода особняка Штормовых, вжимая голову в плечи, и смотрела на тёмные окна. Где-то там, наверху, была его спальня. Горел ли там свет? Спал ли он? Думал ли обо мне?

Я запретила себе задавать эти вопросы.

Дверь открылась почти бесшумно. Маша в инвалидном кресле, закутанная в плед, ждала меня в холле для прислуги. Она протянула руку, и я сжала её холодные пальцы.

— Идём, — прошептала она. — Я приготовила всё. Твоя комната рядом с моей, в крыле для прислуги. Там тебя никто не будет искать.

Она развернула кресло и покатила по коридору. Я шла следом.

Комната оказалась крошечной, но чистой. Кровать, шкаф, стол, окно в сад. Маша обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Он ничего не знает, — сказала она. — И не должен узнать. Пока.

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Я вернулась в логово врага, нося под сердцем его ребёнка. И понимала: теперь каждый мой шаг — по лезвию ножа.