Даниэль

— Чего ты куксишься? Смесь же сладкая… — сокрушаюсь над тем, как Дан морщит маленькое лицо, когда я пытаюсь его накормить.

И да, смесь я лично попробовал. Ничего такая, похожа на обычное молоко.

Вот только мой пацан, по ходу дела, гурман. Или просто вредничает. Или колики… Или еще миллион вещей, которые могут попортить настроение младенца.

Плачет, и все тут. Есть не хочет, никакая смесь ему не нравится, и сыплет его.

Как можно было при таком раскладе лишать ребенка молока?

Как можно было оставить мальца на произвол судьбы?

Как вообще у Зары в голове родился этот план?

Я ведь сложил два плюс два!

Гризельду сбили в восемь утра, когда она пошла в супермаркет в соседнем квартале.

Другой вопрос — на кой хрен она вообще туда шла? Доставкой не умеет пользоваться, что ли?

Но вопрос даже не в том, что в принципе вышла в супермаркет. Важно отметить, где именно ее сбили. На том участке дороги вообще не было никаких камер. Значит, заранее спланировали. Потому что ну не верю я в такие совпадения. Причем действовали хладнокровно — сбивали на скорости, в том месте даже нет никакого тормозного пути, а значит водитель даже не пытался затормозить.

И по показаниям жильцов, которые раздобыли мои люди, вещи из квартиры начали вывозиться примерно в то же время.

На ком я вообще женился? На гребаном Мориарти в юбке? Впрочем, даже этот криминальный гений и то позавидовал бы Заре. Потому что ну он-то точно вряд ли догадался бы бросить младенца одного в квартире и спереть его имущество.

Бред же! Кому это на хрен надо! Чтобы стащить початую пачку подгузников, детские вещи, даже гребаные бутылочки.

Зуб даю, Зара сделала это мне назло — как финальный аккорд подлости высшей категории. Чтоб задеть меня побольнее. И у нее, черт подери, получилось. У меня, наверное, всю жизнь будет подгорать от воспоминания о том, как я пытался накормить Дана в пустой квартире.

Зара однозначно спланировала это все заранее.

Возможно, хотела выжать из меня все до последнего, поэтому временила. А возможно искала исполнителя, для того чтобы избавиться от няни. Очевидно, что Гризельда очень ей мешала.

Не знаю, о чем думала эта тварь, когда все проворачивала. Но ее уже ищут, и плотно. Думаю, сегодня правоохранительные органы уже наведались к ее родителям. Я бы дорого отдал, чтобы увидеть рожу тестя, когда его станут расспрашивать о дочке. Ничего у него там не екало, когда пытался меня выставить абьюзером?

Меня настолько кроет от несправедливости, что аж дышать полной грудью не могу.

За Дана обидно до глубины души.

Мать тварина, еще и дед с бабкой ровно такие же.

А еще…

Честно сказать, я за последние сутки сильно зауважал профессию няни.

Раньше ведь я никогда не оставался с ребенком один на один и не представлял, как с ним может быть сложно.

Дан вел себя этой ночью просто отвратительно.

Рыдал, рыдал и рыдал. Сначала беззвучно, потом поднабрался сил и уже громко, как раньше. Я почти до рассвета носил его на руках. Он, конечно, весит одну пушинку, но, когда носишь ребенка всю ночь, — это жестокая жесть. С ужасом представляю, что будет завтра.

Руку готов дать на отсечение, Катя знала бы, что делать. Она такая нежная, такая чувствительная ко всему, что происходит вокруг. Она-то точно смогла бы его успокоить, правильно накормить. Аура у нее особенная, светлая.

Вот только Дан — не ее ребенок. И я не имею никакого морального права навешивать ответственность за своего пацана беременной девушке, которой, на секундочку, нельзя нервничать.

Катя и без того меня сторонится, слушать не хочет, подарков не принимает. После нашей встречи в ресторане ее как отрезало от меня.

И тут я, весь такой красивый…

А не поможешь ли ты мне ребенка воспитывать? С другой бабой сделанного. Я б на ее месте послал на три буквы, честное слово. И все смягчающие обстоятельства в виде того, что изменил-то ей всего раз и то по пьяни, как-то не катят.

Я и только я ответственен за Дана, коль уж родная мать от него отказалась.

И в нашем с Катей разладе виноват только я.

Поэтому мне надо сначала свои проблемы решить, потом попытаться как-то наладить ситуацию с Катей. Лезть к ней сейчас будет верхом эгоизма.

Эх, почему в жизни так все сложно?

Из омута дурных мыслей меня выводит все тот же Дан.

Хнычет, съев лишь две трети бутылочки, а там бутылочки-то той — слезы одни.

Осторожно вытираю ему губы, пытаюсь укачать, чтобы хоть немного поспал.

И он, о чудо, засыпает!

— А раньше ты не мог? — тихо ругаюсь. — Я б ночью тогда хоть час поспал… Может быть…

Кажется, только сейчас я по-настоящему понимаю, каково оно — ухаживать за младенцем.

Да, нелегкая это работа — няней служить. Особенно когда ты ни фига не няня, а нянь, и опыта у тебя ноль с плюсом.

И да, отыскать достойную няню оказалось задачей со звездочкой.

С утра пораньше я отсобеседовал уже двух.

Козы!

Они даже успокоить моего пацана не смогли.

Одна надушилась какой-то тухлятиной. Реально мерзко пахнущие духи, кто вообще душится, когда нужно нянчиться с ребенком? Естественно, Дан взбунтовался, разрыдался. Как будто я без того мало его укачивал-успокаивал.

Вторая и того хуже сделала. Сморщила нос, когда увидела моего пацана, и сказала, что с недоношенными еще не работала.

Так еще сказала это «недоношенными», как будто мой сын какой-то дегенерат, или даун, или все вместе. А он обычный младенец. Да, недоношенный, да, требующий особого отношения. Но у него ведь есть все шансы выкарабкаться. И я костьми лягу, но он выкарабкается!

А пока что мне попросту некуда деть мальца, который именно днем возжелал задрыхнуть.

Решаю, что это не худшее из зол — взять его в офис.

А что? Мне позарез надо появиться на работе хотя бы на пару часов.

Если повезет, пацан попросту поспит в автолюльке в моем кабинете под присмотром секретаря. А я тем временем проведу совещание.

Ну, это я так думал, что поспит.

На деле же оказалось…

* * *

Даниэль

Я даже до машины ребенка не донес.

Дан проснулся, как только я бахнул входной дверью, когда ее закрывал.

Сдуру бахнул! Железная, тяжелая, она закрылась с ужасным шумом. Я не хотел совсем, но чуть не рассчитал с движениями — и привет, Даниэль-младший, мы выспались.

Скриплю зубами, соображаю, что делать дальше, с сожалением оглядываюсь на машину.

Ладно, чай, не в каменном веке живем.

Решаю провести совещание онлайн. Это лучше, чем ничего…

Однако это будет сильно — вещать перед сотрудниками с ребенком на руках, а по-другому Дан не согласен. По-другому его высочество изволит плакать.

Пацан каким-то образом за одни сутки стал абсолютно ручной.

К слову, стоит взять на руки, тут же начинает строить глазки, очаровательно хлопать черными ресницами. Даже ресницы и те один в один, как у моих сестер, что, разумеется, добавляет парню сотку очков к привлекательности.

* * *

Даниэль

Не знаю, как я выглядел в глазах сотрудников, раздавая пилюли тихим, размеренным голосом. Но как по-другому, когда у тебя на руках ребенок?

Наверное, ржали втихаря или дружно хором, когда я исчез с экранов мониторов. Грозный начальник с младенцем на руках как-то не воспринимается всерьез, и мне это более чем понятно.

Хотя вслух все дружно пожелали здоровья ребенку и восхитились тому, каким замечательным он у меня получился.

Наговариваю секретарю задачи на завтрашний день, отправляю сообщение и откидываюсь на спинку кресла. Бездумно обозреваю кабинет. Прикидываю, что еще можно успеть сделать. Решаю немного поработать с почтой, пока Дан благоволит и не орет благим матом. За последние часы как-то даже поднаторел в печати одной рукой.

Однако на экране мобильного виднеется волшебное слово «Мама».

— Даниэль, сыночек, как ты там? — спрашивает она жалобным голосом.

— Держусь, мы с Даном ух какие друзья, — нагло вру.

За последние сутки я вообще разуверился, что хоть сколько-то нравлюсь собственному сыну. Иначе разве он орал бы у меня на руках всю ночь напролет? Однако надежды не теряю, вдруг все-таки понравлюсь?

— Как там Гризельда? Нескоро из больницы выйдет? — выспрашивает мама.

— Пришла в себя, но ее почти сразу ввели в искусственную кому, чтобы сошел отек мозга. Думаю, Гризельда выпала из обоймы на долгие месяцы. Новую няню пока не нашел, ищу, назначил на завтра два новых собеседования. — Шумно вздыхаю.

— Ой, дай-то бог, — охает мать. — Кто бы мог подумать, что наше долгожданное дитя станут растить няни.

— Мам, не начинай. — Плотно сжимаю зубы.

Мне только ее нытья сейчас не хватает, вполне достаточно воплей Дана.

Вчера я рассказал им все как было.

Позвонил по видео и на эмоциях выложил каждую деталь.

Отец долго и со вкусом матерился, материлась и мать. Марине также плевалась ядом. Одна Сирануш краснела на заднем фоне и молчала в тряпочку.

— Вы там как, поправляетесь? — спрашиваю с надеждой.

Что есть, то есть, хочется помощи от семьи. Понятное дело, что к больным родственникам я ребенка не повезу, но рассчитываю на их содействие, когда вылечатся. Тем более что триста раз обещали.

— Сыночек, ты только не волнуйся, но у отца второй инфаркт…

Слышу это и невольно роняю телефон, который прижимал к уху плечом.

Вот тебе на.

Вроде бы нормально говорили, и тут такое.

Мне будто сбросили на голову кирпич.

Несколько секунд сижу, пытаясь осознать, что только что услышал.

«Ты только не волнуйся…»

Ага, у меня ж никаких поводов для волнения нет!

Волшебная, блин, фраза, после которой в подавляющем большинстве случаев начинается лютый трэш. Теперешняя ситуация не исключение.

Чуть придя в себя, я поднимаю телефон свободной рукой, почти кричу в трубку:

— Я сейчас приеду, я…

— Куда ты приедешь с недоношенным ребенком? — пытается остудить мой пыл мать. — Мы тебе поэтому сразу и не звонили. Нельзя его сюда, мы ведь в больнице, а тут же сплошные бациллы! Отец стабилизирован, выживет, не волнуйся так. Извини, что так резко сказала, но такую новость как ни подай, все будет плохо.

— Как же так вышло? — Мой голос дрожит.

— Сам виноват, не берегся ни черта, — охает мама. — Как давай этому Гаспаряну звонить да высказывать все, что наболело про Зару его расчудесную. Так орал, что стекла в доме трещали. Вот и доорался…

— Лучше бы я вам не говорил вчера, — отвечаю с екнувшим сердцем. — Это я виноват…

Однако мать моментально меня перебивает:

— В чем же тут твоя вина, Дан, мальчик мой? В том, что отец всю жизнь на здоровье плевал да не проверялся никогда? Еще и хвалился, что за всю жизнь не выпил ни одной таблетки. Вот и дохвалился! Ведь после первого инфаркта игнорировал назначения врачей. Ни при чем ты тут, не сегодня, так завтра рвануло бы. Ему надо было ложиться в больницу, а он ни в какую не хотел.

— Все равно не надо было мне вот так резко… — говорю с сожалением.

— Зато теперь он знает, что из себя представляют его драгоценные Гаспаряны, — принимается возмущаться мать. — А то души не чаял в этих сволочах. А мне давно, ой как давно эта Зара не нравилась! Ишь ты, аллергия у нее на воду… На работу у нее аллергия! Тунеядка, одним словом. Только деньги транжирить и умеет! За ребенком следить не захотела, вот и сбежала. Правильно ты с ней разводишься! В тюрьму ее надо, такую красивую. Или в психушку!

— Мам, может, нужно что? — спрашиваю со вздохом. — Ты только скажи, и я закажу, что надо отцу в больницу.

— Ничего не нужно, — отвечает она. — За сладеньким нашим там гляди в оба глаза, да как-то умудрись найти приличную няню, вот и будет самая та помощь от тебя. Чтобы хоть за родную кровиночку душа не болела. Моего касатика дорого… Ребенку уже три недели, а мы не видели ни одним глазком.

— Все сделаю, — шумно выдыхаю. — Но как же ты там одна, ты же слабая совсем…

— Все под контролем, — пытается успокоить меня мать. — Мы с Марине тут. А Сирануш оставили дома, она еще кашляет вовсю.

— А вы не кашляете, что ли?

— Мы уж отошли немного, кое-как пустили нас. В общем, держись, сынок! Как только сможем, сразу к тебе рванем.

— Спасибо, мам.

На этом отключаюсь.

Но весь остаток дня и вечер кручу в голове все произошедшее. У отца случился повторный инфаркт, так и до летального исхода недалеко.

Жалко его, ведь, по сути, молодой еще, жить и жить. Совсем о себе не заботится, даром что отошел от дел. Мать жалко, она ведь в нем души не чает. Сестер жалко, ведь отец — их опора.

Всех жалко и особенно моего мальца, который фактически остался без матери в грудничковом возрасте.

Душа за всех болит.

Крепко припечатало нашу семью в последнее время, как сглазил кто.

Дан, должно быть, чувствует мое настроение. С каждым часом, что приближает ночь, ведет себя все хуже и хуже.

Неуклюже его купаю, кормлю, уже даже сноровисто меняю памперс, натренировался за последние сутки.

Качаю в надежде, что он уснет. А у пацана второе дыхание. Он спать не хочет, он плакать хочет…

И я уже знаю, что делать.

Ношу его в детской из угла в угол, в надежде, что все-таки укачаю. Однако, чем дольше ношу, тем громче он плачет.

Решаю, может ему тут душно, ведь должна же быть какая-то причина его вселенскому горю. Выношу пацана в коридор.

Вскоре понимаю, Дану нравится, когда я спускаюсь или подымаюсь по лестнице на второй этаж. И что в этом такого увлекательного? Но поди ж ты, когда это делаю, он прекращает пищать, и я снова могу слышать собственные мысли. Какое-то время так и хожу — вверх-вниз и обратно, и снова-здорово, а потом опять.

Через некоторое время я так устаю, что у меня подрагивают ноги.

Но все было не зря!

Малыш засыпает.

Я даже успеваю полюбоваться его умиротворенной моськой в течение минуты.

Однако стоит мне остановиться, как он моментально просыпается и мне приходится начинать все сначала.

Теперь я знаю, как выглядит ад.

Знаю, как он звучит и пахнет. Он по-любому состоит из одних сплошных лестниц!

Ближе к часу ночи начинаю сходить с ума. Кормлю ребенка и брожу с ним по дому, как зомби.

Зомби, который не спал уже двое суток.

Зомби, у которого отец в больнице со вторым инфарктом.

Зомби, который на хрен Кате не сдался.

— Ты скажи, знак подай, тебе вообще хуже или лучше от того, что я тебя на руках ношу! — смотрю в полные слез глаза Дана.

Знаю, тупизм — задавать вопросы младенцу и ждать каких-то ответов.

Но у меня уже взрывается мозг.

В минуту полного отчаяния я звоню той, что успела послать меня подальше триста пятьдесят раз. Ведь, несмотря на обилие проблем, все равно как-то умудряюсь думать исключительно о ней. Убеждаю себя, что хочу просто услышать ее голос. Это ведь немного. И это никакое не сталкерство, да?

Впрочем, она и трубку, скорей всего, не возьмет, на дворе глубокая ночь.

Сто пудов не возьмет!

Однако она отвечает.

А я…

Я начинаю разговор совсем не с того, с чего собирался:

— Катенька, ты не представляешь, как ты мне сейчас нужна!

Сам не понимаю, как вываливаю ей все, что случилось.