Даниэль

На следующий день я снова на посту — пришел с проверкой к своему малышу.

Ожидаю увидеть в прихожей Зару, заранее морщусь, предчувствуя, как она повиснет на мне.

Однако встречает меня лишь няня.

— Даниэль Давидович, Зары Ваановны дома нет.

— Где же ее сиятельство изволит шляться? — меряю взглядом няню. — Гуляет с ребенком? Что-то верится с трудом.

Гризельда поджимает губы и указывает на коляску, что стоит в прихожей.

Версия о том, что мамочка решила прогуляться с сыночком, растворяется в воздухе.

— Ушла на маникюр, — пожимает плечами няня. — Сказала, что ненадолго, но ее нет уже четыре часа.

Хмурю лоб.

— Вы выдали ей деньги на салон?

— Нет, что вы, — машет головой няня. — Вы же сказали, только на необходимое. Я сама себе делаю маникюр, например. Но Зара Ваановна устроила сцену и все равно ушла. Видимо, у нее были какие-то свои деньги.

— Ясно.

Я плотно сжимаю челюсти.

Прохожу в гостиную, отмечаю, что со стены исчез телевизор.

— Куда делась плазма? — указываю ну пустую стену.

— Что-то забарахлила, — извиняющимся тоном отвечает Гризельда. — Зара Ваановна вызвала мастера, плазму забрали чинить, я оплатила стоимость ремонта. Вас беспокоить по пустякам не стала. Или надо было сообщить?

Машу рукой:

— Это мелочи. Дан спит?

— Спит, зайчонок.

Няня допускает несусветную по ее меркам вольность — слегка растягивает губы в улыбке. Это, пожалуй, самое фривольное выражение лица, какое я у нее видел.

Про себя усмехаюсь.

Похоже, маленький Даниэль нашел путь к каменному сердцу Гризельды Людвиговны.

Иду в детскую и пару минут просто любуюсь малышом.

Такой он безмятежный, когда спит, трогательный до тахикардии. Укрыт одеялом с зайчиками, на нем красуется белая шапочка, которая, впрочем, ему чуть велика.

С тех пор как Дан стал расти и поправляться, вообще милеет на глазах, хотя до щекастого откормленного бутуза ему далеко.

Однако, когда присматриваюсь к пацану внимательнее, подмечаю, что вместо того, чтобы набрать вес, он вроде как похудел. Или это лицо схуднуло? На правой щеке какая-то сыпь. Сам бледный…

Подзываю няню, тихо ей выговариваю, чтобы не разбудить малыша:

— Гризельда Людвиговна, объясните, пожалуйста, почему малец такой бледный? Слабый, кажется. Нормально не ест?

Она отвечает шепотом:

— Переходим на новую смесь, на старой началась аллергия. Да вот только от новой животиком мается, бедняга. Может быть, неверную выбрали, будем пробовать другие. Но менять слишком часто смеси нельзя, ведь тогда будет непонятно, от какой ребенка сыпет…

Плотно сжимаю челюсти, несколько секунд молчу, мысленно матерюсь на чем свет стоит.

Чуть успокоившись, спрашиваю:

— На хрена на смеси перешли? Ведь Зара в роддоме сцеживала молоко, из шприца кормили…

— Но ведь Зара Ваановна грудью кормить отказалась, — пожимает плечами няня.

Меня будто обливают с ног до головы ледяной водой, на какие-то секунды впадаю в полнейший ступор.

Гризельда тем временем продолжает:

— Как по мне, грудное молоко ему просто необходимо. Ведь это иммунитет, лучшая пища, особенно нужно для недоношенных.

— Как это она отказалась? — Я щурю глаза. — Молоко пропало, или что?

— Ничего у нее не пропало, — качает головой Гризельда. — В роддоме прикладывали к груди, молоко лилось. И здесь лилось… Но я же не могу ей указывать…

В этот момент мы оба слышим, как открывается входная дверь.

Не сговариваясь, выходим из спальни, прикрываем дверь.

— Побудьте на кухне, я поговорю с Зарой, — даю команду няне.

Она кивает и удаляется.

Я же иду в прихожую.

Жду, пока Зара разуется, пройдет в квартиру.

Ее улыбка бледнеет, когда она видит, какой у меня настрой. Даже догадывается не хвастать передо мной новыми красными когтями.

— Это правда, что ты отказалась кормить грудью Дана? — Строго на нее смотрю.

— Что, уже пожаловались тебе? — хмыкает она. — Да, пришлось отказаться, но по очень объективной причине.

— Какой же? — Мои брови сходятся у переносицы.

— Грудь свою берегу, — пожимает она плечами как ни в чем не бывало.

Задаю сакраментальный вопрос:

— А на хрена она тебе вообще тогда нужна, если ребенка не кормить?

Зара замирает с оскорбленным видом.

— У меня идеальная грудь, это преступление — портить ее грудным вскармливанием…

Смотрю на Зару и не понимаю, что у этой женщины в голове.

Я так громко скриплю зубами, что даже самому становится не по себе.

Цежу строго:

— Отныне ты снова кормишь грудью, поняла? А если ты не кормишь грудью, я попросту забираю Дана. На хрен ты вообще нужна тогда, если от тебя никакого толка?

— Как это от меня никакого толка? — хлопает ресницами Зара.

— Только по салонам шляешься и деньги спускаешь на ювелирку! Кому нужен в декрете твой маникюр?

Зара строит страшно оскорбленное лицо.

— Даниэль, ты сейчас очень круто перегибаешь палку.

— Это я-то перегибаю? — Мне противно на нее смотреть. — В общем так, Зара. Сейчас же расчехляешь свои бидоны и поишь ребенка молоком!

— Что расчехляю? — Ее глаза делаются огромными.

— Бидоны свои! — тычу пальцем в направлении ее груди. — Отрастила грудь, так корми сына, в чем проблема вообще?

Зара с возмущением указывает на свою грудь и говорит:

— Это ведь не детские игрушки совсем. Грех портить их грудным вскармливанием, вдруг обвиснут… Это же будет ужасно!

— Да кому какое дело, пусть хоть до талии висят! — я вконец взрываюсь. — Пацану нужно молоко матери!

— Он так и так вырастет, — подмечает она с оскорбленным видом. — А если я попорчу грудь, обратно девичья упругость не вернется. Как мне такой потом ходить?

Дебилизм ее высказываний бесит меня до красных мушек перед глазами.

Еле сдерживаюсь, чтобы не послать ее на три буквы, цежу сквозь зубы:

— Ты хоть изобразить можешь, что любишь нашего сына? Слушай сюда и слушай внимательно, потому что повторять не буду. Или ты нормально ухаживаешь за ребенком, или на хрен сваливаешь из этой квартиры, а я придаю тебе пинка для ускорения. Стань нормальной матерью, или я, клянусь, сделаю все, чтобы отсудить у тебя опеку. Уверяю, моя семья достаточно влиятельная и состоятельная, чтобы я без проблем этого добился. Или сомневаешься в моих способностях?

Отповедь получается что надо. Производит нужный эффект.

Зара заламывает руки и принимается тараторить:

— Даниэль, милый, я все сделаю! Я клянусь тебе, все-все будет, я…

Не верю ни на грош.

Неужели ради брака с этой женщиной я развелся с Катериной…

Где были мои мозги?

* * *

Следующий день начинается с дикости.

Первое, что пугает, — Гризельда недоступна.

Я звоню ей в обед, как обычно — узнать, как у моего родного идут дела. В ее контракте прописано, что она обязана брать трубку всегда, вне зависимости от ситуации, следить за тем, чтобы гаджет был заряжен и исправен. Однако абонент не абонент.

Звоню Заре и, о боги, она тоже недоступна.

Они вдвоем спустились в какой-то бункер, где нет связи?

Окей, я не гордый.

Жду, перезваниваю, но результат тот же.

Как назло, день такой, что с работы не сорвешься. Совещание директоров на носу.

Оно, по идее, ничего такого, ну недоступны и недоступны. Может, спят, если ночь была тяжелая, так? Но ближе к четырем часам дня у меня уже все тело зудит от беспокойства.

Делаю финальный звонок Гризельде, прежде чем послать все подальше и рвануть к сыну, как вдруг телефон оживает мужским голосом:

— Здравствуйте, черепно-мозговая.

— Чего? — Поначалу даже не въезжаю, что мне говорят.

Холодею, слушая объяснения мужика.

Оказывается, Гризельда лежит в нейрохирургическом отделении без сознания.

Спрашиваю, что случилось, и мне докладывают — еще утром попала в ДТП. Ее сбил какой-то лихой водитель и скрылся с места происшествия. Нашу няню доставили в больницу уже без сознания. Вот теперь благодаря телефону выяснили ее личность.

Дальше действую на голых инстинктах.

Даю задание помощнице съездить в больницу, проконтролировать, что там и как.

Сам же спешу в машину и рулю по известному адресу.

Интуиция ревет сиреной, и никак ее не заткнешь.

Мне срочно нужно к сыну, и все тут.

Успокаиваю себя только тем, что няня в больницу попала одна. При ней не было ни коляски, ни младенца, иначе мне сообщили бы. Ведь сообщили бы, да?

Почему-то мучает ощущение, что я, собственно, уже опоздал.

Бью собственные рекорды по скорости вождения и нарушению правила дорожного движения, наверняка на почту придет стопка писем со штрафами. Но мне все равно. Мне сейчас на все плевать.

Кое-как паркую внедорожник у подъезда, лечу внутрь, поднимаюсь на нужный этаж.

Трясущейся рукой сую ключ в замочную скважину. Открываю дверь квартиры и кричу:

— Зара!

Она не выходит.

Прохожу в прихожую, оглядываюсь по сторонам, понимаю — и не выйдет.

В прихожей нет коляски. Однако, по всему видно, что Зара не прогуляться с ребенком ушла.

Это понятно по тому, что в обувнице не осталось ни одной пары обуви, а ведь еще вчера все было уставлено босоножками, туфлями и прочей лабудой. Некуда было и тапочек втиснуть.

Открываю шкаф — и там пусто. Ни одной сумочки или куртки.

Прохожу в гостиную и присвистываю.

Тут в буквальном смысле нет ничего.

Не шучу сейчас.

Музыкальный центр, увлажнитель воздуха, кофейный столик из орехового дерева, пушистый ковер, диван — здесь нет НИЧЕГО из этого.

Я бы подумал, что квартиру попросту ограбили. Но… Дверь ведь не взломана.

В кухне та же ерунда. Даже холодильник и тот вывезен. Верх идиотизма.

Кто так уходит, блин? Чтобы холодильник…

В детскую даже не захожу, потому что попросту не вывезу, если увижу пустоту в том месте, где спал мой сын.

Чувствую, как шумит в ушах, стены будто начинают давить.

С шумом выдыхаю, иду в ванную, чтобы плеснуть воды в разгоряченное лицо.

А там на все зеркало надпись красной помадой:

«Ты оскорбил меня до глубины души! Я ухожу от тебя.

Не твоя Зара.

PS: Не ищи…»

Вашу ж Машу… Прямо как Зара обычно говорит.

Выхожу из ванной на ватных ногах.

Не знаю, что делать, что думать.

Ушла и хрен бы с ним, но… Она ведь не одна ушла!

У меня только что забрали сына.

И что значит треклятое «Не ищи»? Я, вообще-то, отец. Это похищение ребенка! Только вот никто, кроме меня, так не посчитает.

Прокручиваю в голове вчерашний день. Да, я был с Зарой строг. Ну а что мне надо было ее по головке погладить за то, что она лишает недоношенного ребенка такого жизненно важного ресурса, как материнское молоко?

Мозг снова начинают буравить предчувствия одно другого паршивее.

Опираюсь на стену и сползаю на пол.

Достаю телефон, снова пытаюсь набрать номер Зары. Быстро бросаю попытки до нее дозвониться.

Шумно вздыхаю и набираю номер тестя, пусть и не хочется до ломоты в теле.

— Ты еще смеешь мне звонить?! — орет в трубку Ваан Артурович. — Только я чуть из обоймы выпал, заболеть посмел, как ты девку мою абьюзить? Да как тебе не стыдно, гад! Деньгами ее попрекать… Она тебе сына родила! Всю себя отдала! Как у тебя совести…

— Ваан Артурович, вы послушайте, все не так было, — пытаюсь воззвать к его разуму.

Разве он не знает собственную дочь?

Но куда там, тестя несет по кочкам:

— Так девчонку оскорбить, к особенностям фигуры посмел придраться. Грудь у нее, видите ли, не такая… Да как у тебя язык повернулся, чтобы оскорблять мать своего ребенка? Она тебе сына подарила, днями-ночами за ним ходила, всю себя ему отдала. А ты ей на маникюр денег пожалел… Кто ты после этого? А я скажу, кто ты после этого! Распоследний подлец и абьюзер!

Ни хрена себе они подлеца и абьюзера нашли в моем лице.

Чем же я ее так поабьюзил? Отказался покупать по ювелирной побрякушке в день? Какой я распоследний козел!

— Ваан Артурович, знаете, что…

— Ты роток прикрой, — продолжает он грозным голосом. — Ничего не знаю и знать не желаю. Разводиться он с ней собрался, писульки всучил. Зара — девочка гордая, сама от тебя ушла. Выкусил? После таких-то страшных оскорблений!

Бред… Совершеннейший бред.

Мне кристально понятны причины, по которым Зара решила отсюда съехать и подалась в бега. Ее попросту не устраивает жизнь под надзором, а еще, думаю, она поняла, что ей больше не удастся качать из меня деньги в промышленных масштабах, как раньше. А по-другому эту козу в сарафане и с маникюром не устраивает. Вот и сбежала под отцовское крыло.

Тем не менее понимаю — мне сейчас не ругаться с ним нужно. Как раз наоборот.

Решаю пойти на попятную, чтобы был хоть какой-то шанс, что мне сейчас скажут адрес, где находится мой сын.

Добавляю в голос ноток вины:

— Я переборщил, признаю, но у меня были свои причины. Зара ведь неуправляемый шопоголик, ее ничего, кроме тряпок, и брюликов…

— Мы тебе дочь доверили! — продолжает орать тесть. — Думали, может, хоть ты сделаешь ее немного рачительнее, превратишь в настоящую хозяйку, хранительницу домашнего очага. А ты что? Каждой копейкой ее попрекаешь, держишь в черном теле, даже за рождение сына никак не поблагодарил! Кто ты после этого? А?

— Я хочу загладить вину, просто поговорить с Зарой, — без зазрения совести ему вру. — Дайте мне такую возможность! Она у вас дома? Поехала к вам, несмотря на грипп?

— Нет ее у нас, — самодовольно заявляет тесть.

— А где она? Хочу поговорить с ней по душам, наладить ситуацию…

Мне бы только адрес узнать. Дальше планирую поступить жестко. Буду изымать ребенка, мне не оставляют другого выбора.

Только бы адрес узнать, только бы адрес…

— Моя дочь отныне для тебя недоступна, — отрезает тесть. — Больше того, я завтра же подключу своих юристов, и они устроят тебе такой зубодробительный развод, что ты охренеешь. Отсудят и полфирмы, и все твои капиталы!

В этот момент мне становится смешно.

— Окститься не желаете? — спрашиваю с нервным смехом. — Фирма принадлежит моим родителям, это раз. У нас с Зарой брачный договор, который она подписала, это два. Я не успел приобрести ничего движимого и недвижимого за целых три месяца нашего супердолгого брака, это три. Так что вы, конечно, можете прогуляться в суд и подать на раздел имущества, вот только получите дулю с маком, жирную такую, маслом смазанную.

— Как это никакого недвижимого? — хмыкает тесть. — А как же квартира, где вы жили? Ее-то…

— Куплена, пока я находился в браке с предыдущей женой. Вот она как раз может претендовать на половину. Точнее, я ей ее так отдам. Всю! Если захочет. А Зара получит от меня только повестку в суд на слушание по опеке. Если вы нормально разговаривать не хотите, я тоже не буду. Ставлю вопрос ребром. Или вы немедленно скажете мне, где она, чтобы мы могли как-то полюбовно договориться, или я спускаю с цепи своих адвокатов!

— Хрен тебе на рыло! — пыхтит недовольством оскорбленный тесть. — Девочка уехала куда глаза глядят и не желает тебя больше видеть. Уж я пособлю, чтобы ты ее никогда не нашел!

На этом он бросает трубку.

С ужасом понимаю, что, если папаша захочет спрятать кровиночку, я ж ее действительно хрен найду! Возможностей в семье Гаспарян на это точно хватит.

Мощно я переборщил. Может быть, надо было засунуть язык в жопу да как-то договориться с ним, как-то постараться повернуть диалог в нужное русло…

А переборщил ли я вообще? Если Гаспаряны не видят, какое сокровище вырастили, им можно только посочувствовать. Дочь ведь их по миру пустит. Да и какой разговор с людьми, которые соринки не видят в собственном глазу?

С запозданием до меня доходит фраза тестя: «Мы тебе дочь доверили! Думали, может, хоть ты сделаешь ее немного рачительней…»

Рачительней, мать вашу?

Это типа я должен был научить ее экономить деньги? А с хрена ли это должен делать я? Воспитанием вроде как должны заниматься родители. И, для протокола, я пытался. Только если Зару что и остановит, так это смирительная рубашка.

Как же теперь Дан… Мой мальчик родной, любимый, дорогой.

Сердце рвется в лоскуты.

Как она там с ним будет обращаться? Хорошо если няню наймет. А если денег пожалеет? Если оглядеться по сторонам, то видно — дева на подсосе. Баблодозы не хватает очень сильно, раз даже позарилась на мебель и бытовые приборы. Она квартиру по кирпичику разобрала! Видно, отец не слишком балует ее, раз опустилась до такого. Как такая станет заботиться о ребенке?

Мне так хреново, что хочется выть.

Аж трясет от всего случившегося.

В этот момент я будто бы слышу плач. Слабый такой…

Как на последнем издыхании. Словно ребенок уже наорался, смертельно устал и вот пытается снова начать плакать, но сил уже не осталось.

Глюки, что ли?

Но я снова слышу слабый всхлип.

Как очумелый, несусь в детскую.

Вскоре выясняю, что Зара все-таки не все забрала.

Она сына мне оставила.

Одного в квартире. Неизвестно, сколько часов назад.