Период 1905–1917 гг. — от принятия законов о религиозных свободах до установления советской власти — часто называют «золотым веком старообрядчества». Длился он, как видим, недолго.

После Октябрьской революции 1917 г. на территории Урала развернулась Гражданская война. Старообрядцы, как и все население края, оказались втянуты в череду разрушительных событий. Летом 1918 г. крестьянские волнения, вызванные изъятием хлеба и мобилизацией в Красную армию, докатились до традиционно старообрядческого Верхокамья. Недовольные большевиками крестьяне из нескольких уездов начали стекаться в с. Сепыч, где организовывались военные отряды. По словам историка старообрядчества А. А. Безгодова (р. 1975), общее число участников восстания достигло 2000 человек. Беспорядки длились пять дней. После их подавления часть старообрядцев ушла к белым. Оставшиеся заплатили штрафы и выдали все запасы хлеба и продовольствия; некоторых мобилизовали в Красную армию; 83 человека по решению следственной комиссии были расстреляны[51].

Определить, на чьей стороне выступали старообрядцы в Гражданской войне 1917–1922 гг., невозможно. Широко известно обращение Съезда уральских «австрийцев», состоявшегося в 1919 г. в Миассе, к адмиралу Александру Колчаку с пожеланием «Божьей помощи на его тернистом пути»[52]. Многие старообрядцы, особенно из предпринимательской среды, вместе с отступавшей белой армией ушли в Сибирь.

Картина, возникающая из множества архивных источников и устных семейных воспоминаний, весьма противоречива: война разделяла старообрядческие семьи, на личный выбор влияли обстоятельства, но во многом его предопределяла антирелигиозная политика большевиков. Свидетелем и участником тех событий был уральский священник Иоанн (Кудрин) (1879–1960): он возглавил старообрядческое духовенство, дошел с белыми до Владивостока, перебрался в Харбин, а потом написал мемуары[53].

В своих мемуарах отец Иоанн (Кудрин) интересно описывает начало своего путешествия с белой армией. В одном купе с отцом Иоанном оказались два епископа из официальной церкви. Они заняли нижние полки, а Кудрин, забравшись на верхнюю, пошутил: «Видите, владыки, как судьба играет человеком, старообрядцы взяли над вами верх».

«Ну и слава Богу», — отозвался епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), единоверец, известный симпатиями к старообрядчеству и выступавший за воссоединение двух церквей. (В 1926 г. он попытается зарегистрировать в Уфе общину «православных старообрядцев», а в 1937 г. будет расстрелян.)

Считается, что сторонники епископа Андрея (так называемые «андреевцы») присоединились к одной из ветвей катакомбного единоверия, и отдельные общины сохраняются на Урале и в Сибири до сих пор[54].

Внимания заслуживает и трагическая история уральского казачества. Осенью 1919 г. Красная армия отрезала от основных сил входившее в армию Колчака Уральское казачье войско и заперла его в Гурьеве без запасов вооружения и продовольствия. Много простых казаков, получив амнистию от советской власти, начали возвращаться к мирной жизни.

Однако часть казаков сдаваться не пожелала. К ним присоединились беженцы, и в начале января 1920 г. последний атаман Уральского казачьего войска В. С. Толстов (1884–1956) повел около 15 тысяч человек (казаков и гражданских) в Форт-Александровский (ныне Форт-Шевченко, Казахстан) за 1200 км — для воссоединения с Туркестанской армией. Дошли далеко не все, многие погибли в боях по дороге, замерзли в пустыне насмерть или умерли от голода. Весной чуть более 200 казаков отправились под командованием Толстова дальше — в Персию. Поздней осенью они оказались в лагере для беженцев в Басре (современный Ирак). Толстов описал все злоключения «ледяного похода» в своих мемуарах[55]. Дальше уральцев перебросили во Владивосток на подмогу белой армии. После ее окончательного разгрома часть казаков ушла в Харбин, а другая (вместе с Толстовым) — в Австралию. Потомки уральских старообрядцев живут там до сих пор.

Интересно: сохранилась песня, сочиненная Толстовым на старинный лад. Виды безжизненной степи, огромной и неприглядной, давящей пространством, породили такие строки:

Ах ты степь моя, степь при Каспии,

Доброго ты, степь, не породила,

А породила ты травку горькую,

Травку горькую — все полынушку,

Ночь холодную, деньки жаркие,

Воду скверную, все соленую…

Побег от гонений, уход из обжитых мест в безлюдную тайгу, в «пустыню» (как старообрядцы называли свои тайные монастыри) снова сделался актуальным в первые годы советской власти. Поначалу уходили в ближайшие обители, поодиночке или небольшими семьями, но уже после 1919 г. переселенческое движение выплеснулось за знакомые пределы — дальше, в Сибирь и Приморье. Оно вобрало в себя жителей скитов, старообрядческие семьи из уральских сел, деревень и рабочих поселков. Со временем часть переселенцев отправилась еще дальше — в Маньчжурию, Китай, Латинскую Америку… Некоторые потом вернулись.

Большинство монахинь женского Никольского монастыря в 1924 г. перебрались из Миасса в Сибирь, в Томскую область. Близ ныне уже не существующей д. Шуделька они образовали новую обитель, но в 1933 г. скит был разорен. Какое-то время инокини спасались в тайге, а затем вернулись в Миасс и расселились по несколько человек в отдельных домах — кельях[56].

^{Инокини Никольского женского монастыря близ г. Миасса. Фотография неизвестного автора, 1951 г.}

^{Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Благодаря этому «монастырю в миру» в местной общине в советские годы сохранились важные для старообрядческой традиции знания: церковная грамотность, знаменное пение, навыки изготовления лестовок и даже расчет пасхалии по руке.