Мариам Вазгеновна

Я тут и не тут.

Я есть и меня нет.

Я живу и умерла…

Мое тело — вместилище боли. Мало какой сантиметр плоти не болит. Косточки на ступнях ноют, колени саднят, словно в них раскаленные иглы воткнули, копчик отваливается от постоянного упора в паркетную доску, пока сижу здесь. Поясницу будто простреливает каждый раз, когда пытаюсь пошевелиться. Шея затекла так, что голову повернуть — пытка.

И эта тупая, давящая боль в висках, что не отпускает уже который день…

Выть хочется от такой жизни. Как загнанному зверю в капкане.

А встать с пола смысла не вижу. Нет его для меня больше, смысла этого — жить, тело свое грузное из ямы тянуть.

Эх, когда-то я была такой стройной маленькой крошкой. Кареглазой куколкой с черными кудрями, как с картинки, так меня люди называли.

Талия осиная, косы до пояса, глаза, как у лани — большие, влажные.

Мужчины оборачивались на улице, женщины завистливо поджимали губы.

Сколько меня за ту красоту родители лупили, чтобы я по наклонной не пошла…

Помню, как в четырнадцать лет отец застал меня у зеркала — накрасилась тайком помадой старшей сестры. Алой, яркой. Губы, как спелая вишня, стали. А он как увидел — аж побелел от ярости. Стащил с себя ремень прямо в прихожей, при всех соседях, что на лестничной площадке толпились. «Шлюха растет! — орал, размахивая ремнем. — В четырнадцать лет уже краску на морду мажет!»

Он лупил меня по ногам, по спине, а я закрывалась руками и плакала от боли и стыда. А соседки стояли, цокали языками и шептались: «Правильно Вазген делает, девку воспитывает…»

Или когда в шестнадцать с одноклассником Гарегином под руку шла из школы домой. Просто разговаривали, смеялись над чем-то. А мать увидела из окна, встретила на пороге с кухонной скалкой в руках.

Била по рукам, по плечам, приговаривая: «Позоришь семью, бесстыжая! На виду у всех с мальчишками якшаешься! Думаешь, мы тебя для непотребства растим?» А после заперла в комнате на три дня, только хлеб с водой давала. И все твердила через дверь: «Размышляй над поведением своим греховным!»

А еще раньше, лет в двенадцать, подруга научила меня косы в хвостик завязывать — модно тогда было. Пришла домой довольная, а мать как увидела — схватила за волосы и давай таскать по комнате: «Как смеешь традиции нарушать? Коса — гордость армянской девушки, а ты ее уродуешь!» Потом заставила два часа на коленях перед иконами стоять, молитвы читать о прощении грехов…

И все они приговаривали мне: «Главное — муж, семья, ты для них живешь, не для себя! Главное, чтобы другие видели, какая у тебя семья крепкая! Хотя ты, дура, и семью сохранить не сможешь, ведь ни на что не годная…»

Сколько раз они мне это повторили, еще когда девочкой была… Как заведенные, каждый день одно и то же.

Мать с утра начинала: «Запомни, Мариам, — женщина без мужа, как дерево без корней. Высохнет и сгниет. А с плохим мужем — как больное дерево, но все же дерево».

Отец добавлял: «Семья — лицо рода. Разведешься — весь род опозоришь. Лучше уж терпи, молчи и страдай, но семью держи».

И даже когда за Артура меня отдали, каждые выходные говорили, что ничего у меня не получится. Приходила к ним в гости с маленькими сыновьями, а они: «Смотри, не расслабляйся! Мужики все одинаковые — изменят, бросят при первой возможности. Ты должна носом гвозди заколачивать, но семью сохранить, иначе позору не оберешься».

И я слушала, слушала, старалась делать, как велели.

Старалась быть хорошей!

Для родителей, для мужа, для своих детей…

Для родителей так и осталась плохая, ведь никогда не дотягивала до их стандартов. Армянская девочка должна быть, как икона — непорочная, безропотная, хозяйственная до фанатизма. Дом должен блестеть так, чтобы можно было с пола есть. Муж должен быть сыт, обихожен и доволен всегда. Дети — воспитанные, тихие, послушные. И все это при том, что сама должна выглядеть, как с обложки журнала, но при этом скромно, не вызывающе.

А как такой стать, когда у тебя трое мальчишек, дом большой, муж требовательный? Когда спишь по три-четыре часа в сутки, руки в мозолях, спина болит от бесконечной уборки?

Это на старости лет слуги появились, а в молодости никого не было, все я сама.

Лишь на людях родители улыбались, по головке гладили: «Наша Мариам — золотце, хозяюшка!» А дома смотрели волком, всегда находили, к чему придраться.

Для мужа и подавно негодная жена.

Сколько раз он меня на любовниц менял — не счесть. То секретаршу молоденькую заведет, то соседку нашу приметит. А я всеми силами старалась сохранить семью…

Потому что страшно остаться одной. Потому что позор… Потому что родители в могиле перевернутся. Потому что дети без отца — сироты называются.

Слушалась его, подчинялась, глаза закрывала на измены. Ужины готовила, рубашки гладила, в постели все терпела, что он требовал. Молчала, когда он пьяный приходил и на детей орал. Улыбалась гостям после того, как он меня на кухне втихушку от всех унижал.

А толку от моих стараний? Как не любил всю жизнь, относился, как к грязи, так и относится. Даже хуже стало с годами — совсем презирать начал. На людях улыбается, а в глазах лед.

А дети…

Старшему и младшему все равно на меня. Выросли холодными, равнодушными, как отец. Только деньги от меня нужны да чтобы их жен развлекала.

А средний… Мой Арнак… Мое солнышко, мое сердечко…

Потеряла я его! По дурости своей потеряла!

В детстве отстояла моего Арнака, не дала лупить, не дала мозги промывать. Помню, как Артур хотел его в военное училище отправить в десять лет — «характер закалять». А я встала на колени, умоляла: «Не отдавай ребенка! Мал еще, дома пусть растет!» Три дня на коленях простояла, пока он не сдался.

Или когда Арнак в школе учительнице нагрубил — она одноклассника его обижала. Первоклашка был еще тогда, несмышленый, но смелый. Артур узнал, пришел домой с ремнем: «Смеет старшим перечить!» А я собой сына закрыла: «Убей сначала меня!» И отстояла тогда.

А сейчас потеряла…

В висках стучит, как молотом по наковальне. Во рту пересохло, язык к небу прилип. Хочется пить, но подняться нет сил. И пахнет от меня уже нехорошо — когда последний раз мылась, не помню. Самой от себя противно, превратилась в старую, никому не нужную бабу почти под сто килограммов весом.

— Слушай меня, Мариам! — в уши врезается рык мужа. — Как смеешь не слушать? Сидишь тут со стеклянными глазами.

Только сейчас понимаю — он передо мной стоит. Высокий, грузный, в черном костюме. Пахнет от него одеколоном и мылом. И еще чем-то противным — злобой пахнет, ненавистью.

Что-то хочет от моей оболочки, от которой собралась отлетать душа.

Что ему надо?

Пытаюсь вслушаться.

Лучше бы не пыталась вовсе…

— Внимай каждому слову моему, — вещает повелитель, и голос его гудит, как колокол похоронный. — Ты Арнаку позвонишь. Плакать будешь, каяться. Фото из больницы пришлешь, как ты там лежишь с инфарктом бедная-несчастная. Не бойся, прокатит. Первый раз прокатило, и сейчас прокатит. Моли его домой вернуться, последнюю волю твою услышать… А пока его не будет, мои люди с Ритой справятся. Чтобы не топтала больше землю бренную…

До меня не сразу доходит истинный смысл слов Артура. Слова плывут, как в тумане, смысл ускользает…

Он покушение задумал.

Или показалось мне?

А Артур продолжает с воодушевлением, и глаза его горят нехорошим огнем:

— План пока сыроват, надо пару дней на подготовку. Но есть у меня нужный человек, умеет подстраивать несчастные случаи. Автомобильная авария, например. Тем более что с ней уже случалась одна, невезучая баба эта Рита. Мало ли что может произойти…

Нет, ничего-то мне не показалось, он Риту собрался угробить.

Кровь в жилах стынет. Сердце колотится так, что вот-вот из груди выскочит.

— Что ж ты, ирод окаянный, задумал сделать? — срывается с моих губ крик отчаяния. — Мать своей единственной внучки со свету сжить? Ведь первая девочка в роду! И без того нам ее никто не доверит, не покажет. Так ты еще… Да как же в твоем больном мозгу мысль такая могла проскочить?!

Голос мой хрипит, ломается, но я продолжаю кричать, собрав последние силы:

— Убьешь ее — потеряешь сына навсегда! Навсегда, слышишь? Он тебя проклянет, от нас отречется! И внучку не увидим никогда! Артур, опомнись! Что ты творишь?!

Надо видеть, как моя отповедь действует на Артура. Лицо его багровеет, вены на шее вздуваются, как канаты.

— Как смеешь ты, тварь, перечить мне? — возмущается Артур.

Смотрит свысока, свирепо смотрит.

Глаза налились кровью, ноздри раздуваются, как у разъяренного быка.

Он сжимает и разжимает кулаки, будто собирается их на меня обрушить. На мою бедовую голову.

Но не обрушивает, видимо еще не все сказал.

— Как смеешь оскорблять меня, мужа своего? — продолжает он, размахивая руками. — Как только язык змеиный повернулся…

А мне бы вроде испугаться надо, но вместо этого внутри смех сплошной.

Истерика, наверное, вот Артур и кажется смешным.

Волосы его седые врастопырку торчат, рубашка из брюк выбилась, пиджак перекосился, а он даже и не заметил.

Удивительное чувство появляется в душе.

Мне не страшно…

В кои-то веки — не страшно! В душе ничего не откликается на его ярость. Нет ни ужаса, ни желания съежиться, спрятаться, попросить прощения. Пустота какая-то внутри, но не болезненная — освобождающая.

— Неужели ж ты девочке недостаточно сделал? — спрашиваю спокойно, даже голос не дрожит. — Неужели ж ты сыну недостаточно нагадил?

— Я сделал? — Артур аж подпрыгивает от возмущения. — Да я пальцем никого не коснулся! Это все ты… Ты!

И вправду я.

Я!

Вина моя, грех тяжкий на душе. Потому что муж велел…

А я десятилетия назад привыкла быть его марионеткой, куклой безвольной на веревочках.

Сколько раз я могла сказать «нет», но не сказала? Сколько раз могла заступиться, защитить, но промолчала?

А ведь он хитер, лис, все моими руками жар загребал. Всегда! Чтобы самому ходить чистеньким.

Но если уж совсем честно… Из глубины души стыд достать…

Завидовала я Рите всегда. Совсем другая у нее жизнь, на мою не похожая. Мать ее любит, пылинки сдувает, речи поддерживающие говорит. Муж ее любит, подарки от души дарит, а не за любовниц прощения просит. И дом хороший, и даже самой горбатиться было не надо, Лусине ей каждый угол языком вылизывала…

При всем при этом Рита еще смела горделиво нос воротить от посиделок со мной, с нашей семьей. Все мы ей были не милы, все Арнака хотела только для себя…

Раздражала она меня этим страшно.

А все же смерти я ей никогда не желала, пусть и делала другое разное, чтобы кровь ей попортить.

Молчала мужнины приказы исполняла, не спорила. Как верная собака. Которая стала на старости лет никому не нужна…

Только вот кому стало хорошо от тех моих деяний? Мне? Арнаку? Или маленькой девочке Миленочке, что при живом отце чуть сиротой не сделалась.

Вина разъедает меня изнутри, как кислота. Жжет в груди, комом стоит в горле. От нее не убежать, не спрятаться — она везде, в каждой клеточке тела.

Перед ней, перед маленькой Миленочкой, перед сыном, которому жизнь испортила.

Перед Ритой, которую простить за счастье с моим сыном не смогла, потому что у самой судьба до дрожи несчастливая.

— Я ни в чем не виноват, — хорохорится передо мной Артур, грудь колесом выпячивает. — Я чист, как слеза младенца. А если эта тварь Рита и тебе на уши присела про ту новогоднюю ночь, то я…

— Про какую ночь? — перебиваю его, и сердце екает.

Неожиданно мне вспоминается одна-единственная новогодняя ночь, что мы праздновали с Арнаком и Ритой. Все было вроде бы хорошо, я очень старалась, чтобы новой невестке было комфортно, радовалась, что сын с ней светится счастьем. Однако, несмотря на все мои старания, после того они ни одного Нового года с нами не встретили, всегда находились какие-то отговорки. То у ее родни планы, то к друзьям пообещали зайти, то просто дома вдвоем останутся — «романтично провести».

От этой их романтики у меня всегда особенно сводило скулы.

Я-то думала — не хотят со старыми родителями скучать. Молодежь же, им веселье подавай, музыку громкую, танцы.

Однако…

Теперь, когда вспоминаю ту ночь…

Я встретила Риту глубоко за полночь в коридоре — испуганную такую, бледную. Из кухни бежала быстро, почти бегом. Платье смятое, волосы растрепанные. А глаза… Глаза, как у загнанного зверя, — широко раскрытые, полные ужаса.

«Что случилось, доченька?» — спросила тогда.

А она только головой замотала: «Ничего, ничего. Просто… устала. Спать пойду».

Потом следом оттуда появился Артур. Самодовольно на меня взглянул и ушел. Я еще удивилась, что они там вдвоем делали. На кухне-то нашей в два часа ночи…

— Что ты ей сделал в ту ночь? — спрашиваю, и голос мой становится совсем непривычным, грозным, требовательным.

Встаю с пола — медленно, тяжело, но встаю.

Ноги дрожат, колени подкашиваются, но держат.

Смотрю на мужа глаза в глаза — я же с ним одного роста почти, когда выпрямляюсь.

— Ничего я ей не делал! — тут же заявляет муж, и в голосе его появляются нотки неуверенности. — А кто что другое будет говорить, врет. Я со всеми невестками вежлив. Они все меня обожают. Все как одна…

Врет, собака.

Я-то знаю, что невестки его терпеть не могут. Уж все уши мне прожужжали, как я с ним живу.

«Как ты терпишь, Мариам-джан? Как можно с таким человеком рядом спать?» — шептали мне на кухне, когда мужики в гостиной сидели.

Хотя добр был с ними, по крайней мере при мне. Подарки дарил, комплименты говорил, внимание оказывал. А они все равно сторонились, детей от него подальше держали.

Только Риту ненавидел всей душой, хотя на людях и демонстрировал радушие.

— Чем же она тебе так не угодила, Артур, что ты ее со свету сжить хочешь? — спрашиваю тихо, но каждое слово, как выстрел.

— А тебе причин мало? — возмущается он, руками размахивает. — Из-за нее наш сын от нас отвернулся…

— Так не отвернулся бы, если бы не разводили их! — стону на выдохе, и боль в груди острая, как нож. — Если б изначально его выбор приняли. Так ты ж не дал…

— Брезгливая она сильно, — бормочет Артур, глаза отводит. — Побрезговала чем-то очень важным, краеугольным…

— Это что же такое краеугольное… — бубню, а у самой мозг работает как заведенный.

Краеугольным камнем Артур всегда себя называл: главу семьи, основу рода, столп, на котором все держится.

«Без меня все развалится, — твердил постоянно. — Я фундамент, на котором семья стоит. Все должны мне подчиняться, меня уважать, передо мной преклоняться».

Получается, им побрезговала? Его… его прикосновениями? Его домогательствами?

— Ах ты ж шельмец… — задыхаюсь от возмущения, и весь мир вокруг красным становится. — Так еще и к невестке лез?!

— Мариам, ты все не так поняла… — хлопает вшивыми выцветшими ресницами он. — Я не так выразился…

И ну пятиться от меня подальше, спиной к двери пробирается. Руки перед собой выставил, как щит. А на лице страх появился — впервые за все годы нашего брака.

Мы с ним будто ролями меняемся. Как так вышло, сама не понимаю.

Видно, что-то в моем виде его напугало.

Я все ему прощала безропотно… Секретарш, кассирш, официанток…

Но невестка!

Тут мой мозг ломается, как и здравый смысл.

— Мариам, успокойся, — Артур пытается воззвать к моему разуму, который отключается.

Наверное, это видно, когда у человека отключается разум.

Наверное, это пугает. Хотя я никогда не думала, что муж может меня бояться.

Есть в лишнем весе одно большое преимущество. Весомое такое… Буквально.

А веса во мне почти центнер.

И сил прибавилось после того, как стала с личным тренером заниматься. Стройняшку и фитоняшку он из меня не сделал, но под слоем жира появились мышцы крепкие.

«Ваша сила удивительная, Мариам Вазгеновна, — говорил тренер. — При вашей комплекции можете слона свалить».

Я никогда не пыталась, но…

Сейчас я ощущаю такой прилив ярости, что еле справляюсь с ней. Казалось бы, поставь передо мной слона, и я с легкостью справилась бы с ним. Кровь по венам течет, как лава, в ушах гудит, в глазах красная пелена.

— Ты что это творишь, Артур! — ору я не своим голосом.

Сама удивляюсь, каким тоном с мужем разговариваю. Властным, требовательным, грозным. Как будто не я это говорю, а другой человек — сильный, смелый. Человек, которого я в себе никогда не знала.

— Тут ты ляпнул только что, мол, невезучая Рита. Это ты намекал на ту прошлую аварию, так?

— Я ни на что не намекал, — начинает отпираться он, но голос дрожит, и это явственно слышится.

При этом муж снова начинает пятиться.

А меня уже несет, как речным потоком в половодье:

— Стой, паскуда, скажи мне как на духу. Желтая машина, про которую Арнак мне говорил, что Риту сбила… Твоих рук дело?

— Поклеп! — кричит он, но пот на лбу выступил, адамово яблоко дергается. — Я про тот спорткар и не слышал даже…

— Откуда ж знаешь, что то был спорткар? — хватаю его за слово. — Проговорился!

Артур бледнеет, понимает, что попался. Рот открывает-закрывает, как рыба на суше. А потом он машет рукой:

— Хватит притворяться, Мариам. Снимай белое пальто, тебе не идет. Рита сдохнет, нам же проще жить будет, просто признай это…

А на Арнака и его чувства ему плевать. Как и на меня, ведь нет мне жизни без моего сына. И на внучку ему тоже плевать.

Вспоминаю, как стирала сообщение с фотографией внучки. Собственными руками отца у маленькой Миленочки забирала. Все ради этого ирода окаянного, мужа, богом мне данного.

Я ведь тайно то фото себе переслала, чтобы сохранить. А потом… Господи, прости меня! Стерла!

Как же мне стыдно было. Весь день свадьбы как в воду опущенная ходила.

Как же тяжел этот груз вины.

Как мне больно из-за моего ужасного поступка по отношению к безвинной душе, родной кровиночке. А особенно из-за того, какую подлость Артур задумал совершить.

Ведь если он задумал, то все сделает.

У него связи есть, деньги, люди нужные. Ритке не выжить… Никакая Испания ее не спасет.

— Мариам, успокойся, — талдычит муж, видя, что я схожу с ума. — Подумай головой, а не сердцем дурным…

Но меня уже не остановить.

Ярость переполняет, захлестывает с головой.

— А-а-а! — воинственно ору, как амазонка древняя.

Разбегаюсь — насколько могу в своем весе — врезаюсь в мужа всей тушей. Он от неожиданности пошатывается, теряет равновесие.

Подхватываю его под мышки — силища-то какая! — и своим весом выталкиваю из спальни.

Дальше коридор. Широкий, с высокими потолками. А там дубовые перила резные, за которыми пропасть аж до первого этажа. Лестница винтовая, красивая, дорогая. А внизу мраморный пол и кофейный столик стеклянный.

— Мариам, что ты делаешь! — кричит Артур, пытается хоть за что-то зацепиться, упереться ногами, но поздно.

Я его к перилам прижимаю, через край перекидываю.

Весь мой центнер веса работает как таран.

Артур сопротивляется, цепляется, но что он может против такой махины?

— Прощай, паскуда, — говорю спокойно и отпускаю.

Ух…

Наблюдаю за тем, как Артур летит вниз головой, руками размахивает, кричит что-то.

А потом — бах! — точнехонько на кофейный столик шлепнулся.

Стекло вдребезги, осколки во все стороны. И лежит теперь неподвижно, шея под неестественным углом.

Стою некоторое время, на него смотрю со второго этажа. Жду, что двинет рукой или ногой. Но нет. Тишина мертвая, только часы в гостиной тикают да ветер за окном завывает.

Следующее, что я делаю, — возвращаюсь в спальню.

А походка-то легкая… Даже про больные колени забыла.

А походка-то пружинистая. Как будто скинула не один десяток килограммов.

А походка-то счастливая… Потому что и вправду скинула.

Груз какой с себя сбросила.

Захожу в спальню, с легкой душой беру телефон с тумбочки, включаю. Руки не дрожат, голос ровный.

Набираю номер. Гудки, а я спокойная, как никогда в жизни не была.

— Здравствуйте. Полиция? — говорю четко, внятно. — Я скинула мужа со второго этажа. Да, сама скинула, намеренно. Кажется, шею сломал, не двигается. Скорую, думаю, поздно вызывать. Приезжайте, забирайте меня, арестовывайте.

Голос у дежурного взволнованный:

— Женщина, вы в сознании? Может, вам помощь нужна?

— Нет, — отвечаю спокойно. — Я в полном сознании. И помощь мне не нужна. Наконец-то.

Мне в этой жизни уже ничего не страшно. Ни тюрьма, ни суд, ни осуждение людское.

Я свое отбоялась. Отплакала, отстрадала. Отжила чужую жизнь — теперь хочу попробовать свою.